Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Венеция. Волки и овцы


Венеция. Волки и овцы

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Камера синьора Руццини, на третьи сутки после беседы с Кьярой.

0

2

С тех пор, как дверь закрылась за уходящей Кьярой, минуло три дня.
Он мог лишь гадать, что не получилось у девушки – то ли добраться до «племянника» и передать ему просьбу дяди, то ли передать ответ, то ли Анджело, еще одна белая ворона воробьиной стаи, занятый решением собственных проблем, кои успешно изобретал (и не менее успешно с ними расправлялся), не счел возможным откликнуться на желание узника Карчери немедленно.
Возможно, бдительный родитель, предупрежденный о том единственном разговоре получившим свои сребреники стражником, ограничил визиты дочери к заключенным и запретил ей покидать Карчери без сопровождения – это было бы худшим из возможных зол, но и визита разгневанного папаши Брандуарди Марко не дождался.
Текло время.
Часы-луковицу, дорогие, подлинные, без дураков – не дутую фальшивку с начинающей предательски линять позолотой – полновесное золото, рубин, жар-птица с изумрудным глазом и аметистовым хвостом - он отдал при аресте одному из сопровождавших, за возможность остаться в своем кабинете на пять минут без свидетелей. Успел не все, но достаточно, чтобы надеяться на скорое освобождение; мысленный хронометр тикал, время шло, а подвижек в деле его не намечалось.
Кьяра не возвращалась, желтели простыни, пропитываясь смрадом прогнившей соломы, колко выступающей из прорех мешковины, пищу приносили молчаливые, угрюмые стражники, не сказавшие с заключенным и двух слов.
Сутки он измерял от того момента, как защелкнулся замок на синьориной Брандуарди, с тех пор мерилом текущего времени для него стало лишь постепенная смена цвета неба – с бледного, цвета рисового отвара, через туманный полумрак в густо-синие свинцовые тона, потом обратно в той же последовательности.
С желоба стекала вода, капала, затылок ломило от сырости.
На исходе третьих суток бряцанье замка раздалось во внеурочное время. Марко живо поднялся, приглаживая растрепавшиеся волосы и оправляя засаленные полы жюстокора.

0

3

Дни текли, как вода в Дворцовом канале - неспешно, с долей тягостного занудства. Должно быть, заключенным, для которых день отличался от ночи только благодаря смене света и тьмы (хотя и эта малость была доступна не каждому) или стуку шагов надсмотрщиков за тяжелыми непреодолимыми дверьми, казались бесконечностью неизменности, застывшей вечностью, в которую даже допросы вносили долгожданные изменения.
А может быть, это просто дождливый день навевал на падре непростительную хандру. В такие часы нужно было помнить, что есть люди, которым хуже, чем тебе и Таддео несложно давалось это воспоминание - слишком много заблудших душ оказалось в загоне Карчери и стадо это требовало тщательного ухода. Дабы найти тех, кто еще способен и имеет волю к исправлению... дабы разделить горе тех, кто уже не способен видеть свет и смирился с тьмой в своей душе.
К одному такому страдальцу и направлялся падре, не в силах больше оставаться в одиночестве и остро понимая, что для каждого узника одиночество ощущается в стократ острее, больнее и нестерпимее. Люди, оказавшиеся в заточении, случается, сходят с ума. Таддео считал - это от одиночества и демонов, которые подкрадываются к грешникам во тьме, чтобы подтолкнуть несчастного к безумию. Безумец не видит греха...
Часовой у камеры открыл перед Таддео дверь.
- Остерегитесь, падре. Зовите, если что.
Заключенный, привлеченный шумом, оправлял платье, готовясь к встрече гостей. Таддео заговорил:
- Приветствую вас, сеньор Руццини. Меня зовут Таддео, я пребываю здесь... да вы, верно, понимаете, что моя забота - спасение души грешников, что обретаются в здешних стенах. Мы с вами еще не встречались, так что я решил исправить это досадное упущение и справиться о том, как вы себя чувствуете.

0

4

Лицо синьора Руццини на несколько мгновений приобрело сходство с восковой маской, однако тут же безжизненность сменилась гуттаперчевой улыбкой.
Священник…
Что могло привести к нему священника? Кьяра не призналась отцу, но побывала на исповеди?
Белый воротничок отца Таддео ярким пятном выделялся на фоне черного вороньего одеяния и серо-зеленых стен.
Марко улыбнулся и сделал шаг назад.
- Вы позволите мне не приветствовать вас должным образом, прете? Здешняя сырость обострила мою подагру. Такая незадача. Я рассчитывал, что кто-то позаботится о моем бренном теле, вы же стремитесь облагодетельствовать душу. Могу я надеяться, что ваш визит не является завуалированным намеком на скорое мое свидание со всеми кругами Ада?
Он болтал, встряхивая полуразвалившимся коконом русых волос с сильным вкраплением седины, словно какаду, заметивший внимание жирного кота к своей персоне, а сам цепким взглядом всматривался в лицо еще молодого человека – скульптурное, с красиво очерченным ртом и едва заметными тенями на висках – следами ночных бдений. На таких исповедников охотно заглядываются юные грешницы. Кьяра, Кьяра… неужели проговорилась?..
Или при обыске нашли что-то, что он не успел или забыл сжечь в дымящемся камине личного кабинета?
- Итак, что побудило вас навестить несчастного узника, томящегося в этих мрачных стенах без видимых причин и не имеющего никакой возможности для оправдания? Могу ли я надеяться, что вы явились гонцом доброй вести?

0

5

Священнику не пристало удивляться, что заключенные, увидев его, разделяются на два лагеря, не оставаясь равнодушными. Одни испытывают облегчение или даже, случается, в исступлении бросаются к нему. Исповедь, надежда на спасение если не тела, то бессмертной души... И другие - которых страшит исповедь или то, что последует за ней. Синьор Руццини был из второго лагеря, Таддео успел это заметить прежде, чем несчастный обитатель унылых апартаментов в Карчери рассыпался бисером слов.
- Надеюсь, визиты мои не только отсрочат, но и скроют от вас дорогу в Ад, - сказал Таддео, подразумевая вовсе не свое всесилие, но надежду на то, что заключенный найдет в силы отказаться от греховного пути, который широк, но тернист не меньше, чем путь к вечному Свету.
- Вряд ли в этих стенах у вас будет возможность спастись от холода и сырости... но многие наши горести - закономерное последствие, произрастающие из наших собственных поступков. Вы знаете, синьор Руццини, каковы обвинения против вас. Все, что в моих силах - лишь утешить вас в вашем горе, избавив на время от тягостного одиночества.
Таддео снова взглянул на собеседника, пытаясь... понять не самого сеньора Руццини, поскольку не может быть оправданий тому, кто возводит хулу на святую церковь (пусть это обвинение и не доказано, но даже самого подозрения уже достаточно), но понять, что толкнуло его на этот путь.
- Я подумал, что вам, должно быть, тоскливо в камере, без собеседников, без вестей... но вижу, что вы еще не потеряли способность относиться к своему положению с иронией. Это качество сильного человека.

0

6

Марко жадно всматривался в лицо священника, ища в нем искру порочности, из которой можно было бы раздуть пламя.
Человек слаб, человек грешен.
Это Руццини усвоил так же твердо, как то, что лучшее бордо получается из винограда Левобережья округа Медок, женщины более практичны, чем мужчины, а судьи продажны всегда, дело лишь в цене.
Извлеки правильный камень из фундамента - рухнет вся постройка.
- В том и беда моя, прете, что я не знаю, за какие грехи меня отправили в Карчери, не дав возможности оправдаться и не позволив рассчитывать на снисхождение! – с жаром воскликнул синьор Руццини, подаваясь вперед, - столь ли тяжела моя вина, чтобы лишать меня свободы? Свидетельства ростовщиков? Слово торговца против слова человека благородного происхождения? Где долговые расписки? Где иные документы, позволяющие упрекнуть меня в нечестности? Или… - тут голос Марко сделался тягучим, словно патока, - или святые отцы, следуя избитому пути, выдвигают обвинение в ереси? Есть ли тому документальные подтверждения?
Документальные подтверждения, стихи, пасквили – все, написанное наспех, невпопад, торопливым, убористым почерком, с фиолетовыми брызгами и решительными росчерками пера сгорело в ленивом пламени камина в день ареста. Фривольные песенки и философские трактаты писал он с одинаковой легкостью и одинаковым усердием, с равным удовольствием описывая похождения парочки сластолюбцев по венецианским борделям и рассуждая о природе совести. Последнее его творение, сделавшее его знаменитым в один день («И на один день», - смеялся синьор Руццини), которое прочел он в салоне синьоры ди Авильянов присутствии немалого количества приглашенных [всему виной вино и черные глаза хорошенькой женщины], могло вызвать гнев церкви; и единственное доказательство его авторства, собственноручно подписанный экземпляр, он умудрился оставить между подушками теплой еще постели Бьянки ди Авильяно.
- Говорите ли вы о небольшом фарсе, который, признаюсь, я прочел в поэтической гостиной доброй моей знакомой? Его автор был слишком правдив. Даже святые отцы вынуждены признать сей прискорбный факт. История получила огласку… Насколько мне известно, уличенный в преступном сожительстве с прихожанкой настоятель церкви Сан Тровазо лишен был сана?

0

7

Синьор Руццини, кажется, не признавал себя виновным. Впрочем, упорство свойственно было едва ли не каждому второму заключенному. Только те, кого задержали на месте преступления, с орудием в руках, у остывающего тела, не находили возможности оправдывать себя. Но ведь непризнание за собой греха не ведет к безгрешности. Таддео печально покачал головой.
- Какова бы ни была степень благородства, но грех все равно остается грехом, синьор Руццини. И основания для вашего ареста должны были быть самыми что ни на есть серьезными. Ведь не хватают же на улицах первых попавшихся бедолаг, когда ищут вора или убийцу. Упорство во грехе - лишь усугубляет вину перед Господом, суд которого ждет каждого независимо от суда земного.
О суде небесном говорить было преждевременно. Заключенный не выглядел измотанным подагрой едва двигающимся беднягой. Наоборот, он производил впечатление человека оживленного и подвижного, как при нервическом возбуждении. И вовсе не выглядел страдающим от излишней тучности, коя, как известно, и вызывает подагру.
При упоминании о порочной истории, которая была воспета в упомянутом "фарсе", Таддео смутился. Ему не довелось слышать сие произведение, чему он был рад, но последствия выступления действительно были налицо. Вот и доказательство тому, как губительны бывают слова, вспоминая недавний разговор с синьором Кьяццато и прелестной Кьярой, подумал Таддео.
- И это лишь доказывает, что ни происхождение, ни титул, ни сан не спасают от наказания. Каждый получает по делам своим. раскаявшийся же, избавя себя от тяжкого груза на душе, получает облегчение... какого не дает отсутствие документальных доказательств.

0

8

- Ужель вы полагаете, прете, что раскаяние облегчит жизнь узника более, чем комнаты собственного дома, горящий камин, изысканный ужин и подогретое вино? - кисть синьора Руццини совершила описательный полукруг и остановилась в точке, какую можно было трактовать и как приглашение присесть, – в чем польза беспокойства о бессмертии души, когда жизнь вечную сулят нам лишь в весьма зыбком и неопределенном будущем? Жизнь, наполненную удовольствиями, мы можем получить сейчас!
Марко беспокойно прошелся от одной стены до другой и поворотился к визитеру, остановившись в двух шагах от него, с интересом наблюдая длинные, почти женские ресницы и жесткий рот.
Грех чревоугодия? Нет.
Грех гордыни? Возможно.
Юный пастырь, избравший для себя местом служения мрачные стены Карчери, иметь мог лишь одну слабость – наивную веру в силу собственной трактовки слова божьего, и синьор Руццини едва сдержал улыбку.
- Авторство фарса неизвестно, - сообщил он, не сводя насмешливого взгляда с лица отца Таддео, - вероятно, мне в вину вменяется чтение сего произведения? Может ли глашатай истинного положения вещей в лоне Святой церкви считаться виновным в том, что послужил лишь словом, сорвавшим покровы ложной стыдливости? Велика ли вина священника, скованного запретами, и ежедневно, ежечасно наблюдающего в исповедальне десятки женских лиц, хорошеньких, уродливых, молодых и старых, видеть в их числе одно лицо, видеть и понимать, что вдовье положение не освобождает, а лишь способствует зову плоти, наблюдать соблазнительное колыхание женских прелестей под прозрачной шемизеткой, которая не столько скрывает, сколько будит воображение, видеть прихотливо обутую женскую ножку, намеренно выставленную из-под края юбок, видеть и понимать, что делается все это не случайно, а с умыслом. И идти на зов, и устать бороться против собственных желаний, и уступить им, пылая восторженной страстью и получив награду, сладостнее которой не изобрела природа?
Марко выпалил эту тираду на одном дыхании, не делая пауз, и замолчал, задохнувшись; глаза его напряженно блестели.
На мгновение в камере повисла пауза, разбавляемая мерным стуком капели.
Шел дождь, мелкий, серый и скудный, такой, какой обычно бывает в феврале накануне карнавала.
- Простите, прете, - скучающим тоном проговорил Марко, - я, верно, увлекся. Вам подобные порывы незнакомы.

0

9

Слегка ошарашенный напором синьора Руццини, Таддео ответил с некоторой паузой:
- Вы говорите о жизни, наполненной удовольствиями, синьор Руццини. Что ж, вы правы, эти удовольствия были вам доступны, - он не сделал искусного ударения на слове "были", не столько потому, что совсем не умел владеть голосом, сколько оттого, что не ставил целью дать узнику еще раз почувствовать всю горесть своего положения. - Они как сладкий плод, который висит на ветке на расстоянии вытянутой руки. Вам даже не нужно вставать на цыпочки, чтобы достать его. Вы срываете плод и съедаете за мгновение. Вы насладились, утешились...
И - все, хотел сказать Таддео. Дальше - пустота. И вы хотите вновь и вновь искать сладкие плоды, чтобы повторить раз испытанное чувство, потому что полагаете, будто это и есть смысл жизни. Да, Таддео мог сказать так, но не это было главным в их разговоре, ведь они говорили о сиюминутности и Вечности.
- А потом вы чувствуете боль в пальцах. Это подагра. И она остается с вами месяцы... года. До скончания жизни, если вы продолжаете увеселения. Неужто мгновение грешного счастья стоит вечности мучений?
Марко Руццини не говорил правды. Он юлил и изворачивался, цепляясь за свидетельства, которые, без сомнения, были бы важны судьям, но совершенно не имеют веса перед лицом Господа, который видит человека насквозь. Таддео таким даром не обладал, а потому не всегда мог понять, в какие моменты синьор Руццини изящно переходит с вымысла на правду.
Марко Руццини был честен. Подкупающе откровенен и как-то по-детски непосредственен. Это подкупало и отталкивало одновременно, потому что вся порочность заблудшей души, жаждавшей погрязать во грехе и дальше, а не тянуться к Свету, все то, что прочие почитают скрывать под покровом тайны, прикрываясь видимостью благочестия, синьором Руццини демонстрировалась беззастенчиво и естественно. Перед Таддео был живой человек, который хотел быть где-то в другом месте, не за решеткой. Но при этом не видел причин раскаиваться.
И все же располагал к себе. Было в этом человеке нечто магнетическое. Он как будто очаровывал голосом, речами, которые лились потоком и оставалось слушать, слушать, следуя за извилистым течением мысли собеседника, который, в конце концов, перешел совсем к постыдной теме. Таддео почувствовал острое желание отвернуться, чтобы не видеть не существующей обнаженной женской ножки... Но синьор Руццини - осознав, что речь его становится похожей на бред одержимого, прервался. Сбросив оцепенение, Таддео взглянул на собеседника.
- И святые испытывали соблазны, - напомнил он. - Что же говорить о простых людях? Но сила духа заключается в том, что человек способен преодолеть одолевающие его желания, смирить гордыню и заглушить вожделение. Молитва и пост помогают в этом.

0

10

Нет, он не устыдился собственной горячности. Он тщательно отмеривал ее, разбавляя театральными паузами. Он наблюдал, обратившись в застывшее изваяние, слушал, обратившись в одно живое ухо, внимал тишине, на несколько мгновений установившейся внутри тесного, заполненного спертым воздухом пространства, и не мог не заметить заминки, секундного колебания в голосе священника.
Слепая вера, заглушающая стремление к проявлениям многообразия жизни, беспокойство плоти, подавляемое рассудком и чувством стыда. Это был вызов.
Он вспомнил Кьяру, персиковые краски ее лица, цветущую женственность, высокую грудь в обрамлении строгого кружева простенького платья, и в глазах его загорелся хищный огонек.

- Человек способен, - кивнул Руццини, - но должен ли человек? Что вы знаете о грешном счастье, прете? Что вы знаете о мгновениях острого наслаждения, за которым ничто богатство и рассудок, благочестие и надежды на царствие небесное; зачем оно, когда есть царствие земное, прете? Послушайте меня… - он ступил ближе, и сейчас его губы, извивающиеся, яркие, словно черви на бледном лице, шевелились в дюйме от лица отца Таддео, - послушайте! Была весна, ночь, были только двое, были горячечные объятия и сплетенные в одной общей мелодии тела, подчиненные одному чувственному ритму, на ее молочной груди еще блестели разноцветные конфетти - следы весеннего карнавала, была любовь на влажных простынях, торопливая и яркая, яростные любовные пульсы сменялись ленивым колыханием на волнах неспешной, упоительной страсти, и юный клирик потерял голову. Ибо страсть есть наслаждение, и истинная страсть сильнее страха геенны огненной.
Марко откинулся назад, упираясь спиной в стену, запрокинул голову и расхохотался, наблюдая выражение лица священника.
На глазах его, покрасневших от бессонницы, выступили слезы.
- Вы скованы условностями, вы молитесь ложным богам, прете - я обесцениваю бессмертие.

0

11

Дальнейший разговор уже не казался Таддео таким уж безобидным, хотя открытость синьора Руццини никуда не исчезла, лишь получила свое развитие. И это развитие приобретало опасные черты. Правда, Таддео почувствовал это не сразу. Поначалу он лишь сожалел (но не удивлялся) тому, что заключенный продолжает упорствовать во грехе, даже оказавшись в незавидном положении вынужденного гостя Карчери.
- Я знаю, что оно грешно и неминуемо ведет к несчастью, - просто ответил Таддео, взглянув на собеседника. Глаза синьора, как показалось священнику, все больше разгорались пламенем лихорадки. Эта лихорадка едва ли могла быть вызвана разговором. Синьор Руццини не выглядел как человек, которого до глубины души потрясло обсуждение неверности его поведения. Но когда он начал цитировать - по крайней мере, Таддео показалось, что он цитирует или же сочиняет на ходу - то самое, преисполненное порочности, произведение, которое и было читано им на одном из светских приемов, Таддео испытал желание заткнуть уши. Он был бы рад отрешиться от слов, но они, словно огнем, выжигались в голове. Нехотя, он слышал.
- Будьте осторожней, синьор Руццини! - предупреждающе вскинул руку Таддео, понимая внезапно, что несчастный уже сам не понимает, что говорит. - Вы только что сомневались в обоснованности обвинения против вас, но сами высказываете богопротивные мысли. Бог един. А то, о чем вы говорите - практически ересь.
И это еще раз заставило Таддео подозревать, что собеседник его нездоров. Или, что вероятней, пребывает в большом горе из-за незавидного своего положения.

0

12

- То, что я говорю – истина, - живо, но без прежнего возбуждения парировал синьор Руццини, наблюдая в глазах падре Таддео немой ужас, словно он узрел извергающееся из уст собеседника пламя, - не считайте меня безумцем, прете.
Руццини вернулся в обычное свое положение – уселся на топчан, упираясь лопатками в плохо оштукатуренную стену, и поднял на священника взгляд, исполненный любопытства.
- Я немало видел, я немало пережил, прете, - сейчас речь Руццини лилась спокойно, а взгляд ясных серых глаз поражал безмятежностью, - я видел жирных баварских князьков, что переманивали друг у друга лучших поваров и лучших кастратов, видел водные и огненные феерии, брошенные в огонь и извергнутые из пасти дракона шутихами тысячи дукатов, представления, которые устраивались с одной лишь целью – поразить воображение какой-то труднодоступной красавицы; ради того, чтобы на их подушке, этой же ночью, лежала фарфоровая кукольная головка, изрекающая нежными розовыми губками пустые благоглупости, они платили огромные деньги и готовы были платить больше. Человеком руководят желания. Они первичны, жалкая рассудочность лишь помеха полноте жизни, стыд и мораль – всего лишь кисея, узорный покров для маскировки собственного страха признаться в потаенных своих мыслях. Через неделю с небольшим начнется карнавал, прете. Зачем он тем, кто мудро подавляет греховные мысли и соблазны в зародыше, не позволяя им развиться в полную огня, чувственную историю?
Марко утомился и замолчал. Нещадно чесалось тело, от грязи, которая начала слипаться в складках кожи в дурно пахнущую корку, хотелось нормальной еды и подогретого вина.
- … и все-таки каждый год, в урочный час, вспыхивают огни шутих, в Большой Канал осыпаются разноцветные бумажные ленты, а за ближайшим углом, прижимая полнотой своего тела к красной кирпичной кладке шаловливую коломбину, юный искатель познает прелести торопливой любви. И так будет, прете.

0

13

Здоровый человек не считает себя безумцем. Хотя ему случается запутаться и пасть духом. Но сумасшедший тоже не думает, что он - сумасшедший. Скорее, для него весь мир сходит с ума.
Таддео не знал, что ответить, ему было жаль этого человека, который всей душой рвался на свободу. Но ради чего? Ради сиюминутных развлечений, без которых он не мог помыслить ни дня? И все мысли, все слова его обращались вокруг одного: женщины. Греховная связь с доступными женщинами, каковую синьор Руццини почитал за освобождение от уз, сковывающих его.
Утешение грешника.
- Многие люди предаются пороку, - покорно согласился Таддео, когда синьор Руццини заговорил о том, что видел или, возможно, считал, что видел. - Но каждому дан пусть к спасению.
Таддео был смущен, потому что в устах синьора Руццини то, что казалось вопиющим, бесстыдным, воплощалось в самое жизнь и эта жизнь была привычна. И в то же время - нельзя согласиться, что пороки - это единственное возможное, что принимают люди. Есть ведь и другие. Кьяра...
Таддео покачал головой.
- Как различить благодетель, если нет греха, синьор Руццини?.. - он запнулся, не зная, как лучше ответить собеседнику, чтобы не вызвать новый поток образов, в которых неминуемо будут присутствовать фарфоровые красавицы с розовыми губками. - Знакомы ли вы с народными легендами? Теми, что простой люд рассказывает по вечерам дабы отвлечься от пугающего буйства стихий. Говорят, в Тироле есть озеро Вильдзее. В иные дни в глубине его темных вод виден свет. Говорят, когда-то на берегу озера стояла церковь. И вот однажды местные парни и девушки забрались туда, изрядно выпив перед тем. Они хотели праздника, танцев, звонить в колокола, таковы были их желания и они не отказали себе. Но внезапно церковь стала погружаться в воду со всеми, кто был внутри. Так гласит легенда... Я лишь хочу сказать, что и народ видит разницу между безудержным празднеством и благочестием, которое нужно поддерживать. Эти праздники напоминают нам о том, что в мире есть пороки и нужно быть стойким. После больших празднеств наступает пост, который помогает нам вспомнить о благочестии... Но, в самом деле, вам лучше не мучить себя мыслями о карнавалах. Чистые помыслы о спасении души больше подойдут для одиночества.

0

14

- Как сделать выбор между персиком и виноградом, если знаешь лишь вкус чечевичной похлебки? – усмехнулся Руццини, - мое знакомство с легендами начиналось с истории о жрице Храма Весты Эмилии, чье имя осталось памятно потомкам. Непорочная дева сумела опровергнуть обвинение в инцесте, клочком одежды воспламенив потухший огонь Храма, и лишь избранные знали, что туника весталки пропитана была легковоспламеняющимся составом наподобие эфира. Попробовав раз, они жаждали снова. Королева Маргарита Бургундская, на публичной казни, обритая и жалкая, бросила в лицо своей обвинительнице: «Я познала любовь, и я ни о чем не жалею!» Чтобы осудить, надо познать, прете.
Руццини более не улыбался. Лицо его превратилось в скучающую маску, такую, какую успел увидеть падре Таддео в первые мгновения их встречи, длинные пальцы замерли, горловой всхлип прервал пение флейты соблазна.
Марко закашлялся, кашлял долго и надсадно, сплевывая в платок.
- Здесь сыро… Здесь тихо, здесь слышен лишь звон февральской капели да крики жирных голубей. Одиночество сводит с ума, прете. Прикажите принести мне Библию, перо, чернила и несколько чистых листов бумаги. Я буду проводить дни в молитвах и записывать мудрые мысли, коими не премину поделиться с вами в нашу следующую встречу.

0

15

- Почему бы не довольствоваться тем, что есть? Желания порождают лишь новые желания и никогда не насыщают, - возразил Таддео и замолк, почувствовав, что разгорячен словами собеседника. Он слишком страстно стремился переубедить синьора Руццини, хотя и знал, что иногда требуется немало времени и усилий, чтобы открыть человеку глаза.
Но слова синьора Руццини задевали своей... безысходной уверенностью, а Таддео очень хотелось, чтобы этот несчастный человек перестал терзать себя грязными помыслами. Он даже истории рассказывал сплошь о любовном грехе и... об обмане, на который идут люди, чтобы этот грех прикрыть.
Это похвально для священника: стремится к тому, что помочь страждущему. Но Таддео почувствовал, будто невольно заражается вожделением в споре, как будто всю свою энергию синьор Руццини передал ему, постепенно успокаиваясь, а сам Таддео лишь распалялся, не желая уходить, пока не увидит хотя бы один лучик надежды на то, что был не только выслушан, но и услышан... и что слова его достигли не только слуха, но и сердца собеседника.
- Чтобы познать, как опасен огонь, не обязательно поджигать дом, синьор Руццини... - сказал Таддео. - Я отдам вам свою Библию, это похвальное стремление к общению с Господом. Но бумаги и чернил я не могу вам предоставить. Мы снова возвращаемся к тому, что вас обвиняют в авторстве не самых лучших произведений. Не думаю, чтобы вы стали подтверждать свою вину, будучи в тюрьме. Но и уважить вашу просьбу - увы - не в моих силах.

0

16

Страстные речи Марко Руццини имели целью одно – смутить молодого священника, но нарисованные пресыщенным либертином картины вызвали к жизни сонм зрительных образов и красочных фрагментов; воспоминания были столь яркими и оглушающими, что Марко зажмурился, как жмурится ребенок, не желая видеть печальную действительность и упорно стремясь остаться в мире воображаемом. В голове синьора Руццини порхали икры балерины в шелковых чулках, растворялись в томном меццо белые лица с кроваво-красными губами, с париков осыпалась золотистая пудра; тонко, немного визгливо пела скрипка.
Синие хрустальные искры рассыпались по углам камеры, вызывая к жизни причудливые образы.
Он открыл глаза. Бледное лицо священника в паре дюймов от его лица, сизый обломок неба за решеткой, каменный выступ шириной с ладонь, засиженный голубями.
«Если я не выберусь отсюда, я сойду с ума», - мелькнула мысль, мелькнула и погасла, растворилась тупой болью под ложечкой.
- Отдаваясь желаниям, я чувствую себя живым, - бесхитростно ответил он, наклоняя голову набок и взирая на падре Таддео с кривой ухмылкой, - знаете, в чем между нами разница, прете? Вы стыдитесь собственных желаний, вы прячете их, ваш стыд – не плод убеждений, он лишь – коварная уловка рассудка, стремящегося лишить вас искренности даже перед самим собой. Я открыт перед вами, словно книга. Меня можно читать, листать, открыть на любой странице и услышать голос души моей. Я этого хочу, падре. Лишь полная откровенность и признание слабости своей – первый шаг к отказу от соблазнов. Оставьте мне Библию и пришлите бумагу! Все, что будет написано, я передам вам в нашу следующую встречу. Это станет моей исповедью, святой отец. Не отказывайте узнику в такой малости.

0

17

- Смирение не есть стыд! - возразил Таддео, как будто (это было неожиданное для него открытие) ожидал этого упрека. Он должен был именем Господа взывать к здравому смыслу несчастного заключенного, должен был указать ему, насколько темен путь, направление которого все четче вырисовывалось в разговоре.
Синьора Руццини легко было назвать богохульником. Но... Таддео видел, что сам синьор Руццини этого не понимает, веруя в свои слова. Хотя разве можно посметь назвать верой признание собственной порочности как первоидеала и смириться с ним. Поклонение греху суть поклонение Баалу, Диаволу в обличьи златого тельца... Таддео мог бы взывать к здравому смыслу синьора Руццини, предполагая, что душу его смущает сам демон Асмодей, который - само средоточие плотского греха.
Но он чувствовал, что слова его не достигнут слуха собеседника. Он чувствовал себя кроликом, который тщиться перепрыгнуть через высокую ограду, чтобы пробраться в огород, где еще неизвестно, что произросло.
Передать богохульнику бумагу и перо? Стать пособником во взращивании грязных помыслов? О, Таддео чувствовал смятение. Не потому, что испытывал соблазн. А потому, что, понимая отсутствия за собой таких прав (как внутренних, так и с точки зрения скромного своего положения, ведь он не начальник тюрьмы... а разговор с начальником привел бы даже не к насмешкам - к обвинению), понимал также и то, что человек, запертый в четырех стенах без надежды на скорое освобождение, скорее сойдет с ума, если лишится возможности общаться хотя бы с незримым читателем... или с Господом, молитвы которому, возможно - хотя Таддео понимал, что вряд ли это будет так, но надежда, надежда!.. - поможет ему сохранить себя.
- Я постараюсь помочь вам, - произнес Таддео, испытывая странное чувство, будто приближается к краю обрыва. И отступил - к двери камеры.

Эпизод завершен

Отредактировано Taddeo (2014-12-07 15:35:30)

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Венеция. Волки и овцы