Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Утоли моя печали


Утоли моя печали

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

Время и место действия: санаторий для туберкулёзных больных в Бад Липпшпринге, Вестфалия, Германия; весна-лето 1936 года.

Действующие лица:

Вернер Раэ, 35 лет. Оберштурмфюрер СС, сотрудник гестапо. С декабря 1935 года находится в санатории с диагнозом "кавернозный туберкулёз лёгких".
Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении), 25 лет. Приёмная дочь доктора Людвига Иммермана, медсестра в принадлежащем ему санатории. Еврейка.

0

2

Март 1936г.

Время близилось к четырем пополудни, и пациенты санатория, неохотно оставляя незаконченными разговоры и шахматные партии, разбредались по своим комнатам: наступала пора процедур.
Вернер вернулся к себе, привычно оставив дверь полуоткрытой. Он с трудом выносил минуты ожидания, когда его сиделка привезет щедрую порцию медикаментов на дребезжащем столике с заворачивающимся правым колесиком; при закрытой двери было слишком тихо.
Сбросив с плеч мундир и перехватив его с деликатностью, с которой обнимают барышень за талию, мужчина аккуратно повесил его в платяной шкаф у двери. Черная ткань была не нова. Раэ критично осмотрел подкладку и, подцепив ногтем, соскреб приставший к рукаву русый волос.
Мерно капала вода из рукомойника. Мужчина щелкнул по носику; мелодия сбилась. Вернер поднял глаза, невольно нахмурился, увидев свое отражение в зеркале, передвинул на середину полки стакан с бритвенными принадлежностями и потянулся в противоположный угол палаты.
Узкий книжный шкаф хранил память о прежнем постояльце или постоялице этой комнаты: сочинения немецких классиков изредка перемежались с французскими романами. Этих книг Раэ не читал, лишь в часы особой скуки барабаня по подрагивающему стеклу и переставляя тома по алфавиту, году или месту издания. Книга фюрера, с расслаивающимся корешком и карандашными пометками на полях, лежала на своем почетном месте на столе, рядом с портретом: эту книгу он внимательно слушал, различая голос вождя, вздрагивая и радуясь.
Медсестра еще не шла. Вернер пошарил в кармане и выудил ключ от верхнего ящика секретера. Там хранились его письма: разбухшая открытками декабрьская стопка; дышащая чужой радостью нового года жизни январская; небрежно разбросанные февральские листки; в марте еще ничего не приходило. С минуту он разглядывал содержимое ящика и вновь захлопнул его.
Начиналась весна со слякотью на улице и в груди. Год назад, в Сааре, такой же весной, приступ кашля помешал продолжить операцию по поимке подпольщиков. Начальство посоветовало отдохнуть в одном санатории, затем в другом. Оберштурмфюрер предполагал, что грудные боли и мокрота – просто простуда и небольшие осложнения после нескольких месяцев тюрьмы. Говорили, что у доктора Иммермана некоторые вылечиваются.
Раэ провел рукой по волосам, заслышав приближающуюся медсестру, сделал шаг вперед, нагнулся, одергивая край покрывала на прижавшейся к стене кровати, и вновь выпрямился.
- Фрау Штерн, мне хотелось бы…– повернувшись через правое плечо, завел он требовательно, но осекся, заметив не дородную уроженку баварских земель, а незнакомую фрейлейн.

0

3

Каждый день этот коридор, оставаясь неизменным, казался ей иным. Чуть по-другому скрипела восемнадцатая от лестницы половица: вчера она навевала воспоминания о колыбельной бабушки, сегодня звучала подобно бравурному маршу, а завтра, быть может, следовало ожидать что-то из раннего Моцарта. Чуть по-другому постукивали в стекло ветки вишни; чёрные, влажные, они казались скукоженными и мёртвыми после долгой зимы, но всякий раз, проходя мимо, нельзя было не вспомнить о том, что минует ещё месяц-другой - и тощая замухрыжка превратится в красавицу, расправит лепестки, оживёт. Чуть по-другому звучали голоса из-за дверей: герр Шульц уснул за свежим выпуском газеты (всего лишь вчерашним, прессу в пансион доставляли ежевечерне, заботясь о постояльцах) и оглашал коридор неожиданно звучным для тяжело больного человека храпом; какой-то высокопоставленный австриец, вселившийся всего неделю назад, нервно крутил ручку приёмника, который никак не желал настраиваться в нужной громкости; а пожилой господин из комнаты с окнами на ещё одно вишнёвое дерево нынче дышал уж больно тяжело.
"Вишни будут цвести без него". Почему-то эта мысль, возникшая в тот же момент, когда нога Юдифь привычно наступила на восемнадцатую половицу от лестницы - Моцарт? сегодня? - не удивила, как будто невольное предсказание пророчило не скорую кончину одного из самых давних постояльцев, но дождь в пятницу, переменную облачность или снег в начале весны. Только повеяло холодом, потянуло передёрнуть плечами и ощутить лёгкий укол печали; всерьёз огорчаться она уже успела отвыкнуть.
Входя к своему новому подопечному, Юдифь задержалась на пороге. Не все в пансионе были такими, как он. До сих пор доктор Иммерман определял падчерицу к тем постояльцам, которые не вызывали столь противоречивых чувств, но увольнение фрау Штерн оказалось несколько неожиданным: доктор отлучился в город на выходные, а из всего персонала менее загруженной оказалась именно Юдифь... Так и сложилось. Значит, это правильно. Это её испытание - одно из многих.
- Добрый вечер, герр Раэ, - вежливая улыбка на губах ничем не отличалась от десятков улыбок, которые она дарила другим постояльцам, не таким, как этот. Здесь никого не называли пациентами. Гостями или постояльцами, никак иначе. Как будто слово могло изменить будущее обречённых. - Фрау Штерн переехала и покинула нас. Теперь приглядывать за вами буду я. Меня зовут Эдита Иммерман.
Чужое имя далось легко. Последние лет пять Юдифь даже саму себя в мыслях называла именно так, твёрдо усвоив урок отчима. А постоялец явно руководствовался другими уроками - беглый взгляд на фотографию фюрера в рамке не оставлял простора для воображения. Женщина прошла в комнату, приблизилась к столу и опустила на него поднос с лекарствами и горячим настоем на травах. В отличие от фрау Штерн, она предпочитала несколько раз сбегать вверх-вниз по лестнице, нежели толкать впереди себя тяжёлую тележку, похожую на гроб на колёсах.
- Ваши лекарства. Доктор Иммерман вернётся в понедельник, у вас запланирован повтор пневмоторакса, - отступив на полшага от стола, сестра оправила складку на белой ткани передника, повязанного поверх скромного платья. Форму они здесь тоже не носили, сохраняя иллюзию домашнего очага. Женщине хотелось куда-то деть руки, но не теребить же косу или косынку, пришлось сцепить пальцы в замок, вопросительно глядя на постояльца. - Если вам что-то нужно, вы можете сказать мне.

0

4

Он невольно приосанился, щелкая каблуками мокасин, чья кожа глухо скрипнула. Руки потянулись оправить мундир, но пальцы лишь скользнули по желтовато-белой сорочке. Раэ готов был представиться по форме, но вовремя перехватил всю неуместность картины, раздосадованный, что медсестра знает о нем большее.
- Фрейлейн Иммерман? Возможно, родственница герр доктора? – оберштурмфюрер окинул фигуру молодой женщины профессиональным взглядом, колко впиваясь в черты лица, в разрез глаз, в кучерявую мягкость волос. – Вы не похожи, – он неожиданно улыбнулся, делая несколько шагов назад и наблюдая, как выстраивается молчаливо-кричащая батарея лекарств, пахнущих горечью, поежился от упоминания процедур.
- Фрау Штерн была хорошим специалистом, – Вернер пробормотал задумчиво. Ему показалось, что бывшая сиделка не вырвалась из дома смерти, а, наоборот, умерла, оставив после себя лишь имя и свой подвиг, точно так же, как на войне погиб Франц. Эта война началась слишком рано, на нее успел только старший брат.
- Правда, я заметил, что в последнее время она завела привычку оставлять на моем окне это, – с коротким смешком, который повлек за собой кашель, мужчина махнул рукой в сторону мусорной корзины для бумаги, где тихо увядал утренний шафран. Черновики писем он предпочитал сжигать. – Мне они не нравятся, эти цветы. Слишком изящны.
Раэ еще раз скользнул взглядом по лицу молодой медсестры и потянулся к одной из склянок с микстурой.
- Вы останетесь? – сжав стакан, тронув свободной рукой спинку стула, Вернер отрывисто спросил и поспешно добавил: – Фрау Штерн обычно любезно составляла мне компанию, занимая рассказами во время принятия лекарств. На случай осложнений. Могу предложить дополнительную плату. За сигареты тоже.
Раэ с готовностью потянулся к карману. Каждый раз, пропуская через себя обжигающее лечебное пойло, он боялся умереть в одиночестве; каждый раз, пропуская через решето легких терпкий дым сигарет, чувствовал свербящую теплоту в груди.

0

5

- Его дочь, - коротко и лаконично, невольно приподнимая подбородок под оценивающим взглядом Раэ. Это был не тот взгляд, которым обычно одаривают мужчины женщин, определяя степень своей заинтересованности. Нет. Другой. Наверное, таким взглядом впивается в глаза своей жертве дотошный дознаватель, способный выбить из любого человека нужную правду, пусть даже она неизвестна бедняге. Или, быть может, злую шутку с Юдифь сыграло воображение. Но оберштурмфюрер был прав: женщина походила на своего отчима не больше, чем та веточка шафрана - на тюльпан или ирис. Но на вопрос мужчины, облачённый в форму утверждения, они с отчимом придумали ответ уже давно. Что ответ! Целую легенду! - Я в мать. Её предки по материнской линии были родом откуда-то из Советского Союза.
Как ни иронично, но почти правду сказала. Впрочем, не время было теперь погружаться в воспоминания о семье, от которой давно ничего не осталось, кроме одной-единственной потерянной женщины. Труба на пепелище - так представляла себя Юдифь. Когда бушует сильный пожар, он выгрызает всё изнутри здания, обрушивает стены, съедает настилы на крыше, оставляет только одинокую трубу от печи, которую всё равно потом сносят, чтобы построить новый дом. Женщина сомневалась, что на пепелище жизни можно отстроить новую, разве что придумать чужую.
- Я не буду приносить вам шафран, как скажете, - покладисто согласилась медсестра, принимая как данность право постояльца диктовать свои условия, если это не касалось самого процесса лечения. - Должно быть, фрау Штерн пыталась таким образом выразить вам симпатию и оказать поддержку.
Предложение остаться не удивило, хотя и не порадовало тоже: большинство гостей пансиона невыносимо скучали и потому редко отказывали себе в возможности обмолвиться словечком-другим с медицинским персоналом. Почему же Вернер Раэ должен был стать исключением? На то не было ни единой причины, кроме нежелания самой Эдифь, которое при этом противоречило всему тому, что женщина почитала правильным - таким как долг, совесть и человечность. То, что отличало её от таких людей, каким, вероятнее всего, являлся нынешний собеседник.
- Да, конечно, я посижу с вами. Это не требует дополнительной платы. В конце концов, я тоже люблю занимательные рассказы, - Юдифь чуть улыбнулась, убедив себя немного расслабиться. Шагнув чуть ближе к мужчине, она едва заметно мотнула головой и подняла ладонь, чтобы прикосновением остановить движение его руки, но замерла, так и не дотронувшись. - Сперва таблетки. Доктор немного изменил перечень лекарств и оставил инструкции.
Медсестра подняла с подноса небольшую пластмассовую "рюмку" с горстью таблеток и вручила её мужчине, отступив на шаг. Всего лишь уважение к личному пространству, ничего кроме. В это она сама верила.
- Фрау Штерн была отвратительным специалистом, раз за дополнительную плату приносила сигареты, - если до сих пор голос женщины звучал ровно, то теперь в нём послышались нотки недовольства. Эдифь на мгновение нахмурилась, проследив за жестом оберштурмфюрера, когда он потянулся к карману. - Вам нельзя курить, герр Раэ. Это не просто осложняет процесс лечения, но сводит его на нет. Отдайте мне, пожалуйста, сигареты.
Обернувшись к мужчине, женщина требовательно протянула ладонь.
- Я верну вам за них... дополнительную плату, - она вновь едва заметно улыбнулась, надеясь, что фраза не прозвучала чересчур резко.

0

6

Если доктору Иммерману позволили открыть клинику, значит, все должно было быть в порядке. Скользкая ремарка о Союзе напомнила о коммунистах, так, что заныло в костяшках пальцев, не раз наискось вспарывавших кожу скул. Принимая стаканчик с таблетками, оберштурмфюрер не без сожаления глянул на руки медсестры. Еще одна непригодная для рождения детей. В свое время Луиза тоже не смогла представить все необходимые документы.
- Фрейлейн Иммерман, Вы, должно быть, не так меня поняли, – глядя перед собой, Раэ встряхнул рюмку. – У меня нет сигарет. Они закончились. И они мне нужны. Это не просьба, – он позволил себе тон, обычно выбиравшийся для подчиненных. Боковым зрением мужчина замечал протянутую ладонь. Сколько он видел, этих ладоней, изящных узких и покрасневших широких, совсем молодых и испещренных морщинами, как древесными кольцами жизни. Но ударить руку фрейлейн было бы незаслуженной грубостью.
Решительным движением Вернер поднес рюмку ко рту и опрокинул ее. Россыпь раскусываемых таблеток с именами на латыни зажевывалась в вяжущую приторную кашицу. Раэ побряцал в кармане монетами с изображением церкви. Согретый металл ощущался приятной тяжестью и не шел ни в какое сравнение с миллионной легкомысленностью бумаги, почему-то тоже прозванной маркой. Вечно голодный зверь инфляции был растерзан гордым орлом.
Отвернувшись от сиделки, оберштурмфюрер отошел к кровати и потянул за уголок подушки, чтобы подложить ее под спину, присел и только тогда сделал первый глоток микстуры. Герр доктор иногда оговаривался, что положительной динамики не наблюдается.
Раэ залпом выпил лекарство и закрыл глаза, пытаясь сдержать приступы мокрого кашля и рвоты. Вспомнился Гете, хотелось больше света, Вернер ссутулился и протянул руку, подзывая медсестру.

0

7

Протянутая левая рука скользнула под сомнительную защиту правой, укрывшей её и чуть сжавшей - не глупо ли пожатием ладони подбадривать саму себя? Сестра ничего не ответила на "не просьбу" Раэ, молча наблюдала за постояльцем, пока тот принимал лекарства. Удивительно, как по-разному выглядели люди, вливая или всыпая в себя порцию сомнительной панацеи. Чаще всего морщились от неприятного вкуса, как дети, попробовавшие рыбий жир, пусть даже за плечами этих "детей" были десятилетия жизни, а у кого-то ещё и смерти - не своей. Вернер Раэ не походил на ребёнка.
Повинуясь требовательному жесту мужчины, Юдифь приблизилась к его постели и замерла рядом, почти соприкасаясь с кроватью бедром сквозь ткань платья. От взгляда на немца свело скулы. Нет-нет, на сей раз всего лишь из-за того, что он свои таблетки не просто проглотил, но разжевал и даже не запил. Микстура не в счёт - у неё вкус не лучше. Представив этот неприятный вкус лекарств, женщина едва не поморщилась, но тут же собралась, протянула руку за глиняной кружкой на подносе, от которой исходил лёгкий дымок и аромат трав. Этого доктор не прописывал: Людвиг Иммерман со снисхождением относился к народной медицине, но падчерице не запрещал того, что, по его мнению, не могло ничем навредить. Помочь, как был уверен доктор, тоже не могло, но это уже совсем другое дело. Юдифь думала иначе, и многие её прежние подопечные в чём-то разделяли это убеждение: быть может, свою роль играли именно вера и самовнушение, но кто уж тут разберёт, что именно облегчило боль.
- Когда закончите с микстурой, возьмите это. Пить небольшими глотками. Только осторожно - горячее. Смягчит приступы кашля, - поставив кружку поближе, так, чтобы Раэ смог дотянуться, не меняя положения, Юдифь вопросительно взглянула на посетителя, не понимая, чего именно тот хочет теперь. Той самой занимательной истории? Сигарет? Женщина желала несколько иного, о чём не замедлила сообщить. - Фрау Штерн не оставила никаких записей о вашем расписании, поэтому, пожалуйста, сообщите, в какое время вы обычно прогуливаетесь. Мне нужно убираться у вас ежедневно, я не хотела бы при этом вас беспокоить.

0

8

Апрель 1936г.

В три часа, когда постояльцы санатория собирались в холле, чтобы зарядиться совместным мужеством перед очередным приемом медикаментов, Вернер Раэ спустился на первый этаж и, выйдя на улицу, побрел по аллеям небольшого сада. У чахлых, помалу зеленеющих деревьев было больше шансов пережить следующую зиму, чем у него.
На скамейке у молодого дуба уже поджидал Фриц. Фрейлейн Иммерман вежливо игнорировала просьбы о сигаретах – более того, весь персонал лечебницы теперь отказывался соучаствовать в небольшом преступлении против жизни и здоровья. Приходилось идти на ухищрения. Раэ знал, что утром у Фрица были посетители и надеялся за разговором разжиться парой самокруток.
Обменялись последними сплетнями о том, что происходит за периметром – оба старательно избегали «на свободе»; Вернер зачитал вслух полученное днями ранее письмо от берлинских знакомых. Торопливые чернильные строчки беззаботно зазывали в «Фольксбюне» и пересказывали прозаическую попойку в поэтических кругах, звуча отголосками знакомых песен и вызывая завистливые улыбки. Через четверть часа, уходя, Фриц вложил в ладонь Раэ две сигареты.
Стоило товарищу поневоле свернуть на центральную аллею, оберштурмфюрер поспешно, обжигая пальцы огоньком спички, закурил. Глубоко затянувшись, он тут же закашлялся и сплюнул. Почва в саду была щедро пропитана кровью.
Раэ поерзал на скамейке, уперся затылком о деревяшку, закрыл глаза и несколько раз ударил пяткой по размягчающейся земле. Пригревало апрельское солнце. Мыслями Вернер вновь вернулся к определению «свободы». К свободе вел лишь один путь. Разве он сейчас несвободен? Его лечит один из лучших докторов его отечества. Еще не все потеряно. «Когда все потеряют веру, мы останемся верными» – вспомнилось. Оберштурмфюрер потер пальцами шею, взмокшую под жестким воротничком формы, и вытянул руку вдоль скамьи. Кашляя, он мягко бился затылком и лопатками об отполированное больничной одеждой дерево.
Заслышав голоса, Раэ приоткрыл глаза: по дорожке шли герр доктор и его дочь. Вернер засомневался, подойдет ли герр Иммерман к нему, но сразу выбрасывать дотлевающую цигарку в любом случае было бы слишком большой роскошью. Высчитал: одна затяжка на четыре шага. Он ухмыльнулся, скользнув взглядом по ладной фигурке медсестры, и тихонько напел: «Кто будет стоять у фонаря с тобой, Лили Марлен?».
- Герр доктор, – Раэ, поднимаясь, отшвырнул окурок и салютнул. – А я как раз хотел пойти Вас искать. Могу я рассчитывать на небольшую отсрочку в лечении? Приятели зовут в Берлин.
Оберштурмфюрер улыбнулся, предвкушая поездку в столицу; за эти месяцы пансионат ему порядком осточертел.

0

9

К скамейке приближались неспешно: доктор шёл расслабленной спокойной походкой, его дочь держалась на полшага позади, как будто несколько напряжённая, и старалась не смотреть на Иммермана. Медсестра, завидев Раэ курящим, мгновенно помрачнела и подалась вперёд, собираясь ускорить шаг, оказаться подле постояльца через секунду и вырвать у него из рук недокуренную папиросу. Мельком брошенного взгляда на доктора, который пока даже не смотрел на спутницу, ей было достаточно, чтобы подавить порыв в зародыше, и идти дальше ровным шагом, старательно успокаивая клокотание в груди.
- Герр Раэ, - Людвиг Иммерман коротко улыбнулся, приветствуя оберштурмфюрера. Проследив за полётом окурка, доктор неодобрительно покачал головой, хотя по жесту этому трудно было понять, что именно его больше расстроило: то, что больной лёгочным туберкулёзом не выполнял предписаний, или то, что тот поленился сделать два шага до урны.
Доктор Иммерман не был идеалистом или перфекционистом. Стремясь в своей работе к лучшему результату, он, тем не менее, никогда не мечтал прыгнуть выше головы, найти панацею от всех болезней или вернуть жизнь умирающему. Его работой было облегчать страдания больным и применять к ним лучшие современные средства, в надежде, что одна из последних разработок окажется наконец-то искомой панацеей. В отличие от своей падчерицы, Людвиг никогда не стремился лечить кого-то против его же желания. Он делал то, что должно, но ничего больше. Быть может, это было его степенью гуманизма: помогать не только в меру своих сил, но и в рамках желаний больного. Хорошо ли, плохо ли, но именно в его пансион приезжали видные лица Великой Германии; требовались ли ещё какие-то доказательства верного подхода к своему делу доктора Иммермана?
В свои сорок восемь доктор был здоров, тщательно следил за собой и, родись он в другое время в стране, отделённой от материка небезызвестным проливом, мог бы даже называться денди, хотя время, место и атмосфера накладывали свой отпечаток необходимой и уместной сдержанности. Тем не менее, будучи старше Раэ на "чёртову" дюжину лет, Людвиг Иммерман на свои годы не выглядел и, по слухам, всё ещё являлся объектом повышенного интереса достаточно молодых особ, работающих в пансионе. В общении этот мужчина был учтив, сам по себе не лишён достоинства и, в целом, обладал тем свойством человеческого нрава, какой называли харизмой.
Вот и сейчас его неодобрительное покачивание головой куда более походило на мягкое дружеское порицание, нежели осуждение лечащего врача.
- В Берлин, герр Раэ? Там, должно быть, теперь особенно хорошо. Подготовка к Олимпиаде городу весьма к лицу и кстати. Вы не находите, что... - договорить доктор не успел. Стоявшая чуть позади него медсестра, обогнув Людвига, вышла вперёд и, скрестив руки на груди, посмотрела на постояльца с тем самым неодобрением и осуждением, которых недоставало доктору.
- О какой отсрочке может идти речь? Да вы сведёте на нет все наши усилия. Доктор, вы же сами видели! Он курит! - возмущённая, она обернулась к доктору за поддержкой, но тут же вновь посмотрела на Вернера. - Я отказалась приносить ему сигареты сама и позаботилась о том, чтобы медперсонал не мешал мне работе с моим подопечным, но герр Раэ и тут нашёл выход, теперь с ним делятся отравой постояльцы, за которыми ухаживают другие, на кого у меня нет влияния. Быть может, вы сделаете что-то, наконец?
Доктор негромко усмехнулся, наблюдая за вспышкой Эдиты, но прерывать её не стал. Лишь когда женщина замолчала, он с тихим смешком приблизился к ней, приобняв одной рукой за плечи. Сестра тут же сжала губы и замерла, как будто одним прикосновением из неё выпустили гнев и недовольство, оставив только молчаливую напряжённость.
- Ну-ну, не стоит так ругаться на нашего гостя, - Людвиг Иммерман улыбнулся, собираясь сказать что-то ещё, но медсестра осторожно вывернулась из-под его руки и, проговорив, что подождёт, пока мужчины побеседуют, отошла чуть подальше, откуда голоса слышались плохо. Усевшись на скамейке, женщина не расслабилась, осталась держать спину прямой и уставилась в сторону чахлого деревца, которому, кажется, нынешней весной не суждено было вновь зазеленеть. Доктор мельком проследил за уходом медсестры, но тут же опустил руку в карман халата и быстро повернулся к Вернеру. - И вас я прошу не сердиться, герр Раэ. Эдита порой может переусердствовать в своей заботе. Однако она права: курение катастрофически мешает лечению. И, боюсь, отсрочка в вашем случае будет весьма неразумным поступком. Здесь, увы, нет блестящего общества, а зимой, как вы успели убедиться, и вовсе бывает скучно, но подождите ещё несколько недель: когда пансион окутает зелень, вы почувствуете себя лучше на природе.

0

10

Оберштурмфюрер склонил голову набок и качнулся на носках, заложив руки за спину и забавляясь тем, как фрейлейн щебечет, обиженно, как вольная пташка в клетке. Разве она не чувствует, что с апрельским ароматом клейкой молодой зелени в душе разливается умиротворенное, сладковатое равнодушие: весна, здесь и сейчас, все только начинается.
- Я ведь больше отсюда не выберусь, верно? – улыбнувшись, Раэ просто спросил у доктора, жонглируя словами, как ручными гранатами с выдернутыми кольцами, рискуя остаться без ног.
Иммерман мелко пожал плечами, отведя стиснутую в кулак руку в кармане и ломая им свой гладкий силуэт в белом.
- Как врач, я бы не был столь категоричен. Медицине известно немало случаев выздоровлений, прозванных некоторыми «чудесными». «Эффект плацебо», сам по себе, любопытное явление…
- И воду превращают в вино, – Вернер повел плечом, расцепляя перекрещенные запястья.
- Если верить, – добавил доктор то ли в ответ на реплику, то ли в продолжение своей мысли.
- Присядем?
- Если ненадолго, герр Раэ. Скоро осмотр и прием лекарств.
- Конечно, – оберштурмфюрер вновь опустился на скамейку, сев в полуобороте, так, чтобы видеть доктора Иммермана вблизи, а его дочь – вдалеке. – Но все же, герр доктор, согласитесь, всему свой срок. Может, уже настало время умирать.
Раэ говорил полушутливо, словно из единственного желания подразнить. Под теплыми лучами солнца, ласкающими щеку с ночной нежностью случайной любовницы, совершенно не думалось о могильной прохладе и саване из парадной формы. Все мрачное таяло, как залежалый снег.
- Герр Раэ, на войне я видел столько разорванных, изувеченных, искромсанных, некоторых – мной же, молодых тел, что время просто могло сойти с ума, гоняясь за каждым. Страдать ли излишним фатализмом – решать Вам. Как Ваш лечащий врач, опять же, могу только посоветовать не усугублять ситуацию. – Иммерман улыбнулся и скользнул взглядом по земле.
- Фрейлейн Эдита очень внимательна, – несколько разочарованный, Вернер перевел тему. – Я вижу в этом проявление особого патриотизма, что Ваша дочь…
- Пошла по моим стопам, – Людвиг весело подхватил и, обернувшись, добавил: – Хотела помогать людям.
- Оно и заметно, – Вернер негромко прокомментировал и сплюнул.
- Возможно, вам стоит поговорить, – уголки губ доктора дрогнули. Иммерман был уверен, что воспитаннице ничего не грозит, а разговор может оказаться полезным, ей и этому пациенту. – А мне пора. У фрау Циммер утром были сильные боли.
Раэ проводил его взглядом, завистливо поджав губу: врач не боялся этого места. Мужчина потер переносицу и оперся подбородком о согнутую руку; сквозь мундир давила перекладина скамейки, но оберштурмфюрер не двигался: сквозь полуприкрытые веки профиль фрейлейн Иммерман казался расплывчатым и плавным. На ум вновь пришла песенка про Лили Марлен – на фоне недавно произнесенных фраз и весны.
Вернер поднялся, оправил форму и поспешил к молодой медсестре, пока она еще не ушла.
- Фрейлейн Эдита! – несколько раз позвал, встревоженный, что она может уйти, исчезнуть, оставить его задыхаться в одиночестве после спешного шага. Внутри, в груди накопился ком, от которого никак не получалось избавиться. – Думаю, нам надо обсудить сложившуюся ситуацию и расставить точки над «i». Я очень признателен Вам за заботу, просто…пусть будет то, что должно быть. Ведь что остается живущим здесь, – он махнул в сторону пансионата, – ловить каждый момент и радоваться малому. Ваш труд для нашего любимого отечества неоценим. Работать в санатории, где часто умирают люди, – это требует больших моральных усилий. Вы уже состоите в партии?

0

11

Пока доктор разговаривал с Вернером, медсестра сидела на скамейке, глядя прямо перед собой. До неё доносились лишь отдельные слова, произнесённые повышающимся тоном, но ничего существенного разобрать с такого расстояния было невозможно. Взгляд женщины скользил по стволу погибшего деревца, следя за каждым его изгибом, словно она намеревалась запечатлеть этот узор в памяти и потом нанести на бумагу. Хотя на самом деле Юдифь просто пыталась ни о чём не думать. Краем глаза заметив, что после очередной фразы доктор обернулся в её сторону, медсестра только расправила плечи и продолжила вести невидимую линию по чёрной влажной древесине, которой уже, наверное, никогда не суждено было покрыться зеленью и цветом. Оставалось только срубить, освободив место для новой клумбы или молодого саженца: никому не нужно это напоминание о том, что здесь погибают даже деревья.
Отвернувшись, Юдифь пробежалась взглядом по другим деревцам, вселяющим куда больше жизнерадостности, но, вероятно, слишком погрузилась в собственные размышления, потому что отреагировала далеко не на первый оклик Раэ. А когда услышала его, вздрогнула, тут же несколько резковато обернувшись, по лицу её пробежала краткая тень тревоги, но тут же исчезла, когда Вернер заговорил.
- В партии? - эхом повторила следом за постояльцем женщина и несколько раз озадаченно моргнула, глядя на него снизу вверх. Через мгновение её щёки пошли мелкими красными пятнышками, губы чуть сжались, хотя в одну линию сложиться им всё же было не дано; медсестра вскочила на ноги, сцепив пальцы опущенных рук так сильно, что костяшки побелели. - Партия не имеет никакого отношения к вашему лечению, герр Раэ! Оберштурмфюрер СС, золотарь, кондитер или сам принц Датский - вам нужно то лечение, которое назначает врач, независимо от того, состою я в партии или нет.
Хмурясь и высоко держа голову, Эдита Иммерман говорила с уверенностью и убеждённостью в собственной правоте, даже слегка повышая тон голоса, но это ей контролировать было теперь уже нелегко. Даже человеку, который не был знаком с ней близко, нетрудно было понять, что медсестра негодует, с трудом сдерживаясь. На сей раз это куда больше бросалось в глаза, чем когда рядом был доктор Иммерман.
- Если вы вознамерились умирать, герр Раэ, вам следовало выбрать для этого другое место. Но вы приехали сюда, в пансион, где с вашей болезнью борются всеми доступными современной науке силами. И, следует отметить, иногда вполне успешно. Вам привести статистику смертности и выздоровления? - она сделала полшага вперёд, как будто наступая на постояльца и ещё выше вздёрнула подбородок, хотя казалось, что дальше уже некуда. Могла ли женщина, всеми силами защищающая жизнь, вот так легко принять фаталистическое "пусть будет то, что должно быть"? - Нет, герр Раэ, если вы выбрали именно наш пансион, это значит, что где-то в глубине души вы таите хотя бы малую толику надежды на выздоровление, пусть даже сами плохо это осознаёте. Так прекратите же давить её собственными руками!
Опомнившись, Юдифь спохватилась, что во время своего горячего монолога и правда начала наступать на постояльца. Тут же замерев, она сделала короткий шаг назад, чуть опустила голову и отвела взгляд. На глаза опять попалось умершее деревце, и Юдифь совершенно точно решила, что ни в коем случае не позволит его выкопать или спилить. Деревце тоже заслуживало свой шанс.
- Простите... - это могло относиться к чему угодно: излишней эмоциональности, несогласию или чему-то ещё. Женщина подняла на Вернера короткий взгляд и тут же вновь опустила его. - Не смею вас больше задерживать.
Прозвучало куда менее убедительно, чем всё ранее сказанное, но медсестра откровенно опасалась, что реакция постояльца на её слова может оказаться далеко не самой безоблачной. Всё ещё не глядя на Раэ, Юдифь шагнула чуть в сторону, пытаясь обойти его, чтобы направиться обратно к зданию пансиона.

0

12

Вернер невольно вытянулся – главный архивариус их отделения, штурмбаннфюрер Шульц, человек с каллиграфическим почерком, на спор выбивал зубы подследственных резким ударом наотмашь. К бурным проявлениям эмоций Раэ привык, но им всегда находилось объяснение в папке с личным делом. Почему же фрейлейн Иммерман так остро реагирует на мелочи, оберштурмфюрер не понимал.
- Нам по пути, – с легким поклоном, мужчина предложил медсестре сопровождать его до здания лечебницы и выдержал вежливую паузу, отставая на шаг. Затылок Эдиты казался маленьким, почти детским, под ладонь. – Возможно, Вас...огорчает, что своей вредной привычкой я нарушаю дисциплину и правила проживания в пансионате? – он почувствовал себя уверенней, оперируя знакомыми понятиями, прохладными и тонкими. – Постараюсь с ней бороться, даю слово.
Стало вдруг важным связать себя обещанием, оставить какую-то зацепку, когда одни вкусы теряли свою силу, а другие только набирали, когда одни цветы только жались в завязи, а кровавые астры уже щедро растекались по полю носового платка. Раэ улыбнулся собственным мыслям: болезнь размягчила его; изнутри тянуло гнильцой.
- И, знаете, фрейлейн Иммерман, я все же свяжусь с местным крейслейтером, с Вашего позволения, разумеется: я считаю, на Вас должны обратить внимание. Такие кадры нужны Германии. Только вместе мы сможем вернуть ей былое величие, – голос Раэ дрогнул. Оберштурмфюрер удивился своей искренности и овладевшему им чувству признательности. – По роду деятельности я много…путешествовал по Пруссии и другим землям. И все меня вдохновляло: природа, архитектура, простой быт. Но самое главное – это, конечно, люди. Немцы, истинные немцы. Ощущается сила нации, так сказать, в ее чистом, первозданном виде, без всякой наносной шелухи, если Вы меня понимаете…
Перехватило дыхание, и Вернер повел плечами: увлекшись, в лихорадочной горячности он не заметил, что сильно прижал ладонь к груди. Дорожка сужалась – значит, подходили к выходу.
- В одном, правда, доктор Иммерман прав: в некоторых регионах немного…слишком спокойно для молодых, горячих сердцем и преисполненных надежд, – мужчина скользнул взглядом по шедшей рядом женщине. – Ни в коем случае, конечно, я не говорю, что здесь плохо…но, скажите честно, Вам не бывает скучно? Берлин был бы Вам к лицу, – Раэ меланхолично улыбнулся, вспоминая, как его, провинциала, манили огни и перспективы, как они манили всех знакомых барышень. Зная, как важно иметь покровителя, он захотел помочь пробиться в высший свет фрейлейн, чей отец не состоял в партии. – Вы бывали там? Я несколько лет прожил в столице. Обстановка благоприятная, даже во время пресловутых погромов полиция все держала под контролем…А Бранденбургские ворота! Они, конечно, напоминают о…
Он не договорил, сильно закашлявшись, и, когда наконец отвел руку от лица, увидел на ладони слабые следы, отпечатки от пуговицы; круг был разомкнут.

0

13

Май 1936г.

В два часа пополудни дверь в палату - комнату! - Вернера Раэ после негромкого, но странно глухого стука распахнулась, впуская медсестру. Стоило Эдите войти, как стала понятна природа стука: обе руки женщины были заняты подносом и свёртком, так что стучала она носком туфли и ногой же прикрывала за собой дверь. Держать обеими руками поднос, прижимая к себе локтем пухлый свёрток, было не слишком удобно, однако Эдита по-прежнему игнорировала гремящие тележки, подпевала скрипящей половице и с куда большим удовольствием бегала туда-сюда, чем грохотала этим гробом на колёсиках. Ничего не изменилось за прошедшие месяцы с того дня, когда у одного из многочисленных гостей пансиона сменилась медсестра. Ничего. Просто прошло время, а в волосах появился свежий цветок форзиции. Жёлтый не слишком к лицу молодым женщинам, зато похож на солнце.
...К двадцатым числам мая в Вестфалию неожиданно пришло лето. Весна, не ожидавшая подвоха, спохватилась слишком поздно - и обнаружила себя стоящей за порогом с багажом из капели, голых древесных стволов, выглядывающей из-под талого снега грязи и обманчиво тёплого ветра, кажущегося таким приветливым, а на поверку так и норовящего устроить кому-то досадную простуду, а то и воспаление лёгких. Сад зазеленел тоже как-то очень неожиданно, буквально за выходные. Стоило давеча отгреметь первой майской грозе, как природа словно пробудилась ото сна, отряхнулась, сбросила с себя мутные покровы, оставшиеся после зимы. Форзиция уже своё почти отжелтела, вот-вот готовы были распуститься цветки на фруктовых деревьях - лето вступало в свои права твёрдой и уверенной поступью. только одно деревце оставалось чёрным и скукоженным, но, как Юдифь и обещала себе, срубить его она не позволила. Каждый день ходила проверять - а вдруг появится хоть один листочек? А вдруг выступит смола? А вдруг родится почка? Почему-то это казалось важным донельзя: чтобы деревце не умерло, ожило.
- День добрый, герр Раэ, - она поставила на стол возле кровати поднос с очередной порцией лекарств и горячим травяным настоем, а свёрток опустила на столешницу чуть в стороне. Портрет фюрера скрылся за складками ткани, хотя вышло это совершенно случайно. - Как ваше самочувствие?
В каком-то смысле спрашивать нужды не было: историю болезни Эдита вполне могла посмотреть в карте оберштурмфюрера, о его состоянии вечерами порой упоминал доктор Иммерман, но этот вопрос, пожалуй, не был всего лишь данью вежливости или попыткой заполнить звуками тишину.
- Здесь следует убраться и проветрить, - обернувшись к Вернеру, женщина внимательно посмотрела на него, пытаясь взглядом оценить состояние. - Если у вас нет желания посидеть на веранде, я могу прибраться при вас. Но вам следует укрыться, чтобы не продуло. Однако сперва лекарства.
Эдита мягко улыбнулась Вернеру и потянулась к стаканчику с россыпью таблеток, чтобы подать его Раэ.

0

14

Сон в майскую ночь был беспокойным. У Раэ завелась привычка просыпаться на рассвете, символично щуриться на новый день и вновь сползать на горячую подушку, нескоро забываясь и урывая лишь короткую передышку до подъема. В то утро он довольно долго прогуливался после процедур по коридору своего этажа, ощутив небывалый прилив сил. Соседей, с которыми он познакомился еще по приезду, становилось все меньше, их номера быстро заполнялись новыми постояльцами. Узнавать новичков не было желания. Устав, мужчина вернулся к себе и прилег отдохнуть, натянув до подбородка тонкое одеяло. Несмотря на теплую погоду, его часто знобило.
Оберштурмфюреру снилась война, о которой он знал по рассказам старших товарищей, братьев однокашников и друзей отца. Все вернулись с фронта с орденами, многие – калеками.
Вокруг все гремело и сотрясалось, но сквозь лязг железа он явственно услышал крик: «Русские наступают!». Кричал точно не командир, слишком много отчаяния было в этом вопле. Вернер внутренне подобрался и еще сильнее вжался в землю. Кончики пальцев буравили почву, вырывая с корешками мелкие травинки. Перед глазами мельтешили уцелевшие то тут, то там цветочные островки – желтые и голубые. В бок упиралась обломленная ветка выкорчеванного взрывной волной дерева. Он понимал, что находится в родной Тюрингии и что сейчас ни в коем случае нельзя отползти от этой насыпи. В другой раз он бы удивился своей суеверной уверенности. Раэ считал про себя: еще немного, и он выкрикнет команду и заставит встать и бежать троих ребят, что напряженно ждут контратаки. Четвертому снесло лицо, но труп не спешили оттащить подальше: не было свободных санитаров, времени и сил. Вернер завел ладонь, чтобы протереть глаза, которые заливало грязным потом, как совсем рядом раздался грохот. Его подбросило. На дне свежей воронки дергались в судорогах двое его бойцов, хлопавшие беззубыми ртами, как рыбы, – может, они и кричали и звали на помощь, но их заглушал визг третьего, которого распороло по длинной диагонали. Раэ сглотнул слюну и посмотрел на небо, словно читая короткую молитву, благодаря за то, что он уцелел; раньше он никогда не молился. Приподнявшись на локте, он хотел сказать что-то и только тогда заметил, что лежит по колено без ног. Он еще не чувствовал боли, когда подоспели санитары, подхватили его под мышки и поволокли по земле, прямиком к поджидающему цинковому гробу. Раэ стал вырываться и пытаться доказать, что произошла ошибка, что он жив, разве они не видят, но его уже уложили в тесную ванну. Вернер подтянулся на руках; санитар, чье лицо расплывалось, устало толкнул его в плечо: «прекрати, кому-то же надо уходить», и глухо постучал по крышке.
Оберштурмфюрер вздрогнул всем телом и резко открыл глаза. «Это всего лишь медсестра, и это всего лишь сон», – мужчина провел ладонью по лбу и повернул лицо к женщине. Она его напугала, она же выдернула из забытья. Раэ пошевелился, оттягивая от тела липкую больничную рубашку.
Приподнявшись на подушке, он проследил за движениями Эдиты в зеркале.
- Пожалуй, я полежу еще немного, кружится голова, – он сонно потер глаза сгибом кисти. Голос был уже привычно хриплым. – Мне приснился тревожный сон. И опять болит здесь, – он прикоснулся к гортани и сам потянулся за лекарствами.
Но принимая стаканчик с таблетками, мужчина невольно перехватил запястье медсестры, слегка крутанул его, изучая, и, убедившись, что эти руки – не из сна, успокоился.
- Присядьте, Вы всегда на ногах…Знаете, о чем я мечтаю, фрейлейн Иммерман? – оберштурмфюрер смотрел на таблетки, но видел перед глазами пятно желтого цветка в волосах. – Удрать отсюда. Хотя бы на денек. Выпить рюмку водки в ближайшем баре. Съесть жирный ужин. Прокатиться в спортивном автомобиле с открытым верхом. Или, хотите, удерем вместе? Да-да, нарушая правила в последний раз…– Раэ улыбнулся растерянно и салютнул стаканчиком «за здоровье». – А о чем мечтаете Вы?

0

15

Не вырвать руку из плена ладони Раэ, крепкой, какая не слишком уж часто бывает у ослабленных недугом людей, оказалось крайне трудно. Юдифи понадобилась немалая часть её воли, чтобы скрыть машинальное движение, выработанное уже в привычку, пусть даже постоялец не имел никакого отношения к природе её возникновения. Она мягко высвободила запястье, пока Вернер принимал лекарства, отошла к окну и отперла нижнюю задвижку. До верхней не слишком высокой Юдифи никогда было не дотянуться, обычно она придвигала к окну стул, становилась на него и именно так отпирала окна, но сегодня стул в комнате Раэ оказался занят, а перекладывать вещи она не решилась - это казалось вторжением в личное пространство, которого постояльцы и без того были лишены.
Юдифь схватилась одной рукой за стену, чуть поддёрнула юбку и оперлась коленом на подоконник. Теперь она могла, приподнявшись, дотянуться до верхней задвижки, которая, посопротивлявшись несколько мгновений, всё же поддалась под женской рукой. Медсестра соскочила с подоконника, приглушённо стукнув низкими каблуками, и, отряхнув руки, распахнула окно настежь. В комнату тут же ворвался не по-майски тёплый лёгкий ветерок, принесший на крыльях аромат начинающего цвести сада и свежей зелени. Запах жизни.
В лицо пахнуло свежестью, и Юдифь на мгновение забыла о том, где и с кем находится, кем является сама, о чём у неё спросил Раэ - обо всём, что уступало по важности невообразимой жажде жизни, которая в такие моменты ощущалась особенно сильно. Опираясь на вытянутые руки, женщина едва заметно улыбнулась и чуть качнулась вперёд, как будто собираясь соскользнуть с подоконника и умчаться прочь в ясное голубое небо, пролететь на зелёным садом в неведомые дали, где не было, нет и не будет всего того, что может отравлять жизнь здесь, на земле.
В коридоре послышалось дребезжание тележки - кто-то из других медсёстер вёз своему подопечному очередную порцию сомнительной панацеи и слепой веры, которую принято запивать глотком надежды. Звук вернул Юдифь с небес на землю, она вздрогнула и тут же отошла от окна, закрепив створки, чтобы они не хлопали на ветру. Без надобности пригладив ладонью собранные в тугие косы волосы, медсестра приблизилась к постели больного, взяла сложенное в ногах второе одеяло и укрыла им Раэ. Помедлив мгновение, она присела на самом краю постели: ещё миллиметр - и можно бы соскользнуть. Подав постояльцу чашку с травяным настоем, женщина с какой-то неопределённой полуулыбкой наблюдала за тем, как он пьёт.
- Это облегчит боль в горле, герр Раэ. Чуть позже я ещё принесу, вам нужно много пить, - она поправила одеяло так, чтобы оно закрывало грудь, и только теперь заметила, что больничная рубашка влажная. - Вам следует переодеться, позвольте я вам помогу...
Это было правильно, как полагается и необходимо. А ещё это даровало несколько минут промедления, за которые Вернер мог забыть о заданном ей вопросе, потому что Юдифь не знала, что ему ответить, не солгав. Как и сказать, что с огромной радостью убралась бы из этого последнего пристанища, уселась в автомобиль... пусть даже без откидного верха и умчалась прочь куда подальше. Подальше - это главное. И впору было смеяться над собой, которой в какой-то момент показалось не слишком уж и безумным сбежать с человеком, кто, верно, самолично плюнул бы Эдите в лицо, узнав о том, кто она по крови - и это только в лучшем случае.
Впору было смеяться, но женщина только чуть шире улыбнулась.
- Только сперва окно затворю и... - она уже почти встала с края его постели, но сперва взглянула вопросительно. - Где вы держите сменную одежду, герр Раэ?

0

16

Разжевывая таблетки, Вернер закрыл глаза. Под мягкий вкрадчивый хруст вспоминались рассказы о лагерях штурмовиков. Он открыл глаза и поймал в зеркале новое отражение Эдиты.
Когда-то давно, в то время, когда он жил, а не ждал, Лаура, красавица-супруга одного из его школьных товарищей, сделавших головокружительную карьеру в том числе и за счет природного обаяниях своих жен, стояла в окне загородного дома и весело хохотала, запрокидывая голову. Женщина была пьяна и не желала поддаваться уговорам не менее пьяного мужа спуститься вниз к гостям. На Лауре было длинное и узкое серебристое платье, она казалась русалкой, пойманной в сети сумрака и лунного света. Это в шутку она вскочила на высокий подоконник и изобразила несколько па. Говорят, она нравилась Гейдриху. Неловко оступившись, Лаура взвизгнула и нырнула в темноту. Вечер пришлось спешно сворачивать и вести хозяйку дома в ближайшую больницу: к счастью, та отделалась лишь переломом ноги и испугом. Узкое платье само расползалось под ножницами.
Оберштурмфюрер предупредительно вскинул руку и хотел позвать фрейлейн, слыша тонкий, полный ужаса крик, но вязкая горечь лекарств не дала вымолвить и слова. Раэ покачал головой: сон сделал его мнительным.
Он молча стал пить настой, стараясь больше не смотреть на медсестру. Ее присутствие становилось мучительным. Коснувшись костяшками внутренней стороны одеяла, он выправил руки и прижал ладони к груди.
- Все в шкафу, – он ответил хмуро и, поддев рубаху под мышками, стал стягивать ее через голову. Почувствовав дурноту оттого, что было одновременно жарко и холодно, мужчина протер плечи и спину снятой сорочкой, поджал ноги к груди и уткнулся лбом в колени. Стало немного легче. Раэ провел большим пальцем по губам и распрямился. – Не думайте, я про Вас не забыл…написал письмо друзьям…и куда надо. На днях…должен прийти ответ.

0

17

Не забыл он! Юдифь улыбнулась, надеясь, что вышло это у неё без чересчур явного оттенка горечи, и быстро встала с постели больного. Какая ирония! Этот человек, даже находясь на грани лихорадки, всё ещё мог причинить ей вред. И велика ли разница, делал он это неосознанно, желая лучшего в том понимании, которое было знакомо ему, либо целенаправленно пытаясь похитить у "зарвавшейся еврейки" последние остатки того, что всё ещё позволяло ей ощущать себя полноценным человеком?
Медсестра быстро подошла к окну, прикрыв створки и закрепив защёлку. Только нижнюю - не было смысла вновь взгромождаться на подоконник, если минут через десять всё равно планировала открывать для проветривания.
- Вернусь буквально через две - три минуты, герр Раэ, обождите немного, - бегло улыбнувшись постояльцу, проговорила женщина и скрылась за дверью. Ей предстояло недолгое путешествие на первый этаж (старая добрая половица печально скрипнула что-то минорное и почему-то неузнаваемое), где в помещении медицинского персонала всегда можно было найти горячую воду, небольшой таз, губку и несколько полотенец. Губка уместилась в кармане фартука, полотенце заняло позицию на плече, таз медсестра сунула подмышку, этой же рукой перехватила ведро с горячей водой, немного разбавленной, чтобы и не остыла за несколько минут, и не ошпарила кожу, а свободной ладонью прижала к груди недавно отглаженное постельное бельё.
Тяжести носить ей было не привыкать, да и ведро, наполненное не доверху, хоть и оттягивало руку, но к земле ещё не гнуло. Во всяком случае, такое ощущение было далеко не самым неприятным из всех, что испытала на своём веку Юдифь. Половица скрипнула второй раз, теперь уже сочувственно, как почти всегда было, когда женщина углублялась в воспоминания, но что могла поделать деревяшка с тем, с чем сама Эдита была не в состоянии справиться?
Она отсутствовала не больше нескольких минут, но после хорошо проветриваемого первого этажа комната Раэ показалась затхлым подвалом, в котором проводили медицинские эксперименты. Проветрить нужно было обязательно, но явно не в тот момент, когда больной сидит в мокрой от собственного пота одежде.
Юдифь подвинула с края стола поднос, чтобы было место для таза. Налив в него воду из ведра, медсестра бросила туда губку и, поставив таз на удобное место, снова присела на край постели. Губка, впитав тёплую, почти горячу влагу, набухла и, стиснув её пальцами, чтобы немного отжать, медсестра предрекла себе на недалёкое будущее "гусиную кожу". На ней особенно явно проступали линии; например, линия жизни, которая на ладони Юдифь казалась обманчиво глубокой и непрерывной. Обманчивой, именно так. Как сама жизнь.
- Герр Раэ, - женщина мягко коснулась кончиками пальцев плеча постояльца, привлекая его внимание.
Капли, стекая с пальцев и губки, отсчитывали пульс. Или, может быть, оставшиеся месяцы, точно птичка-ответчица в лесу. "Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?" - "Сколько будет идти письмо до Берлина и обратно". Юдифь никогда не интересовалась, насколько хорошо доктор Иммерман подделал её документы. А вдруг что-то обнаружится? Она моргнула, прогоняя неуместные мысли. Не время для беспокойства о себе.
- Вам нужно обмыться, прежде чем переодеваться. А потом вы наденете халат и посидите в кресле, пока я перестелю вам чистую постель, свежую, - нужно было говорить, бормотать что-то вполголоса, словно молитву или колдовской заговор. Или будто бы сказку засыпающему ребёнку, у которого разболелся зуб. Успокаивающе, тихонько, мягко, попутно легко водя влажной губкой по горячей коже. - После этого я проветрю, станет легче дышать. И принесу ещё отвара от боли в горле. И посижу, если хотите.

0

18

«Вернусь через две-три минуты, обождите, – а вдруг я за это время умру? Вдруг случится приступ, железная лапа удушья схватит за горло, и я даже не смогу никого позвать? Ждать для меня непозволительно, мне нужно спешить жить, спешить, как на последний уходящий поезд, крепко зажав билет в руке. Кто эгоистичней: живущий, просящий перерыва и передышки, или умирающий, молящий о том, чтобы не прекращать движение? А кто-то – кто же? не могу вспомнить – в шутку предложил застрелиться. Слова живущего. Как глупо, все равно конец неминуем, и с каждым днем это чувствуется все сильнее, и чем слабее тело, тем больше хочется бежать, совершать поступки, что-то безрассудное, воспользоваться роскошью оправдания смертельным диагнозом. Да и оружие давно сдано, поставлена галочка в реестре напротив табельного номера – интересно, пронумерованы ли здесь пациенты? Умер – галочка, следующий…».
Даже не прикасаясь, Раэ почувствовал, что лоб пылает жаром. Он понимал, что уже вряд ли встанет. Конечно, рассказывали о случаях если не исцеления, то «еще многих летах» после кризисов, но оберштурмфюрер в чудеса не верил. К чему обманываться, когда в груди словно дыра, через которую свищет нехороший ветер. Если ему не довелось проявить мужество на войне, то пусть хотя бы в больнице он спокойно, с достоинством примет свою судьбу.
Вернер был еще увлечен собственными мыслями, когда Эдита вновь появилась в палате. Он не вздрогнул от голоса, но не сразу осознал смысл слов.
Вода была приятной, хотелось подаваться вперед за движением губки, за ускользающей теплотой. Рассеянным взглядом, наискось, Раэ скользнул по фигуре женщины, выхватывая грудь, очертания ключиц под платьем, подбородок. Раньше, он смутился бы при самой мысли о таком беспомощном положении, но сейчас, при полном ощущении реальности происходящего, при звуках дыхания, тяжелых запахах, усиленных горячими парами, и зябкой нежности прикосновений, все стало естественным и лишенным стыдливости. Фрейлейн Иммерман слилась с интерьером комнаты и с пейзажем за спиной.
Крутанув руку и дождавшись, когда губка соскользнет до кисти, Вернер осторожно сжал ее пальцами. Острое счастье на миг пронзило его.
- Удивительно, что зачастую люди или старательно бегут от прошлого, или же страшатся будущего. Настоящее их мало волнует, – он озвучил одну из идей, мучавших его в последнее время, когда многое казалось важным философским открытием. Мужчина опустил замоченную руку ладонью вверх на колено медсестры.

0

19

Пока губка скользила по спине, плечам и груди постояльца, чертя невидимые глазу влажные узоры, спасая от липкого ощущения нездоровья, Юдифь продолжала тихо приговаривать что-то, отвлекая Раэ ни к чему не обязывающим разговором о какой-то ерунде, кою забудут оба спустя уже несколько минут. Юдифь давно отучилась видеть в пациентах мужчин, и потому при виде полуобнажённого тела не испытывала неприязни; отвлечься от мысли о том, что она избавляет от грязи того, кто, верно, назвал бы грязью саму медсестру, было несколько сложнее, но и с этим она справилась довольно скоро. Потому и была спокойна и умиротворена, нашёптывая очередную неважность, чтобы просто удержать внимание Вернера в реальности, или слушая его. Со слов Раэ всё и началось. Со слов и движения руки.
Медсестра вздрогнула и замерла на несколько мгновений как была - придерживая одной ладонью Раэ за уже обмытое плечо и занеся вторую ладонь с губкой над кожей постояльца. Словно обратилась в мраморное изваяние - вот, и побледнела даже, как будто от лица в один удар сердца отлила кровь. Соляная статуя, в которую превратилась отчего-то вовсе даже не обернувшаяся женщина. С позабытой губки упали несколько капель на простыню, губы, только что приоткрытые для ответа, сжались, и в чуть расширенных глазах мелькнула тень страха.
Юдифь медленно и глубоко вздохнула, передёрнула плечами, словно отряхиваясь, как делают мелкие пичуги, купаясь в фонтане. Картинка сменилась: Марлен Дитрих берёт цветок - Марлен Дитрих передаёт его Гэри Куперу - Марлен Дитрих целует женщину - стоп, снято!
- Порою прошлое слишком сильно влияет на настоящее и будущее, чтобы можно было забыть о нём в угоду одному мгновению здесь и сейчас, - проговорила женщина, через силу улыбнувшись, и опустила губку в таз. - Люди не смогут ценить настоящее, пока у них в прошлом остаются страдания и пока в будущем мелькают тени грядущих бед.
Голос женщины едва заметно дрогнул, но она быстро справилась с собой, и уже через несколько секунд ничто не указывало на её неожиданную реакцию. Только руки едва заметно дрожали, когда она накидывала на уже обмытые и вытертые плечи Вернера чистый халат.
- Вы можете пересесть, герр Раэ? Спустить ноги в таз. Я помогу вам... Потом вам можно будет переодеться в чистое, и я перестелю постель... - и вновь тихий голос, еле слышное бормотание, мягкое скольжение губки в ладони, прекратившей мелко подрагивать ещё очень не скоро.

0

20

Июнь 1936г.

Около часу дня в палату заглянул врач. Визит был продиктован больше правилами приличия, чем профессиональной заинтересованностью: в свои последние дни пациент стабильно температурил, харкал кровью, жаловался на боли в груди и гортани, плохо спал. В довершение всего, утренняя почта его совсем подкосила.
Доктор Иммерман качнулся на носках, заложив руки в карманы и рассматривая изменившегося Раэ, побледневшего, сильно похудевшего, с заострившимися чертами лица. Почтальон отдал почту постояльца не Эдите, а новенькой медсестре, которая, как само разумеющееся, передала ее адресату. Что за строки, столь потрясшие оберштурмфюрера, были запечатаны в трех конвертах, доктор не знал: пациент их спрятал или держал при себе, но постарался скрыть волнение и ласковым словом успокоил приемную дочь.
Окинув комнату беглым взглядом, доктор рассеянно подумал, что тело придется проносить через весь коридор, а это может напугать живущих на этаже больных. Переводить Раэ в другую палату, поближе к черной лестнице было слишком поздно.
Вернер открыл глаза, когда услышал, как доктор Иммерман повернулся на каблуках и вышел, придержав за собой дверь. Очень хотелось пить. Мужчина напряг шею и извернулся: графин с нагревшейся водой стоял на столе, путь до которого он раньше мог бы преодолеть за два шага. Вернер вздохнул и вместо того, чтобы позвать медсестру, скользнул рукой под подушку и выудил письма.
С нежностью он приблизил к лицу первый молочно-белый конверт, вскрытый предельно аккуратно и немного помятый на уголках. Прикрыв глаза, Раэ вдохнул: ему казалось, что бумага еще хранит запахи столицы, хотя бумага пахла просто бумагой, немного затхло, пусть с этим конвертом и обращались предельно бережно, стараясь не замарать. Сильно зажмурившись и проведя ребром уголка по губам, мужчина подавил то ли стон, то ли всхлип. Письмо предназначалось для фрейлейн Эдиты Иммерман; ровные, нескачущие буквы, отпечатанные на машинке, складывались в приглашение на трехмесячные курсы повышения квалификации в Берлине. Так как занятия начинались уже первого июля, фрейлейн Иммерман просили как можно быстрее уведомить о своем решении. Вернер опустил руку и отложил столичный конверт на тонкое одеяло.
Второй конверт был небольшим, но пухлым; на плотной коричневой бумаге стояло несколько жирных печатей, а к верхнему углу был прикреплен листок с краткой резолюцией о содержимом. Такие пометки Раэ тоже делал, когда сидел за рабочим столом и перебирал архивы. В пояснительной записке незнакомый Вернеру гестаповец сухо замечал, что копии присланных документов надлежит уничтожить в силу имеющейся в них информации личного характера. Это письмо вскрывалось еще два раза, дополняясь запрашиваемыми копиями, но записок от двух других служащих не было: возможно, они любопытствовали молча, или были заняты своими заботами, или с присущей им аккуратностью делали копии с копий. Из разрозненных клочков бумаги складывалась необычная картина, точнее, складывалось то, что фрейлейн Эдита Иммерман, о которой был сделал запрос (больше из личного интереса, чем личных подозрений), являлась не той, за кого себя выдавала. Коричневый конверт из плотной бумаги стал мягким оттого, что его часто теребили в руках. Именно на него первой натыкалась пущенная под подушку ладонь.
Третье письмо было смято посередине, но затем тщательно разглажено, лишь продольные складки, как морщины, напоминали о первом порыве. Школьный приятель Раэ, не последний человек в СС, в шутливой форме интересовался, как Вернер поживает, обещал навестить на днях и выражал надежду, что Вернер уже получил все материалы о «той фрейлейн, признайся, положил глаз на нее, хорошенькая?», во всяком случае, он «напряг всех, кого можно было», «с приветом, Ганс».
Раэ сложил письма одно на другое и устало опустил сверху ладонь. Ему бы дождаться прихода медсестры, продержаться еще немного.

0

21

После полудня был перерыв. Пациенты - постояльцы! - ждали её прихода не раньше обеденного часа, и Юдифь какое-то время провела с книгой, не заметив, как задремала, уронив голову на руки, ничуть не озаботившись тем, что по пробуждении от неудобной позы разболится спина. В распахнутое настежь окно, качая занавески, то и дело заглядывал ветер, принося ароматы цветущего сада и тепла, которое пока ещё не начало превращаться в малоприятный жар, свойственный концу июля или началу августа.
Под окнами цвели пионы. В здешнем саду рассаживали те сорта, которые распускались ближе к середине месяца - ярко-алые, багрово-красные, малиновые, они казались каплями солнца в море зелёной травы и кустарника. Отцветая, пионы роняли лепестки на землю, траву и дорожки, где прогуливались те постояльцы, у которых были силы, и Юдифь порой представляла, что лепестки эти - хлебные крошки, разбрасываемые мальчиком из сказки братьев Гримм. Они, несомненно, вели прочь из сада, окружавшего пансион, за ворота, за холм, за лес, за тысячи тысяч километров прочь из этого проклятого места. Куда-то, где каждый второй не держится за грудь, боясь, как бы не выпустить из неё последнее дыхание.
Сегодня ей отчего-то снилось, что пионы - всего лишь пятна крови на носовых платках, прикладываемых к губам. И чем ярче, насыщеннее, глубже цвет - тем меньше дней осталось на счету того, в чьих руках был зажат платок. На идеально белом накрахмаленном клочке с инициалами "В.Р." пионы выходили особенно прекрасными.
Юдифь проснулась от чьего-то кашля, хотя, конечно, не могла этого слышать: её комната, как и все жилые помещения персонала, находилась в противоположном крыле от палат, а в это время в саду никто не гулял. "Приснилось", - решила медсестра и провела ладонями по глазам, прогоняя остатки сна. В комнате пахло летом и жизнью - ещё сильнее, чем месяц назад, когда сад только начинал зеленеть и цвести. И оттого вдвойне тоскливее становилось на душе. Лето Юдифь не любила ещё больше, чем весну. В эти поры года особенно печально было думать о тех, кто приезжал в пансион умирать. Когда осень плакала ливневыми дождями или зима кусала щёки до красноты, это отчего-то не казалось таким донельзя невыносимым, как весной и тем паче летом.
Посмотрев на часы, Юдифь убедилась, что время визита к пациенту ещё не пришло, но всё равно поднялась, оправила чуть замявшийся фартук и занялась приготовлением травяного настоя, которым поила своего самого трудного больного, всё ещё цеплявшегося за жизнь, как будто его в ней держало нечто большее, чем не докуренная папироса, свежая газета из столицы или портрет чужого жестокого человека на столе. Взяв поднос, медсестра, подумав, сунула в карман небольшую коробочку с обезболивающим, которое не было прописано врачом так же часто, как в нём нуждался постоялец. Но Юдифь слишком много правил нарушила одним своим существованием здесь и сейчас, чтобы опасаться недовольства доктора Иммермана. Не больше, чем обычно, во всяком случае. Вряд ли Людвиг мог удивить её в выборе наказания.
Знакомая половица в коридоре скрипнула на удивление не мелодично, вынудив женщину поморщиться впервые за долгие годы. Перед дверью оберштурмфюрера Юдифь замерла на несколько секунд, задержав дыхание и прислушиваясь, как будто даже замедлив собственное сердцебиение. Прежде чем входить, она хотела убедиться, что по ту сторону двери её кто-то ещё ждёт. Оказываться в комнате, где встречают только остекленевшие глаза, было невозможно привыкнуть даже после нескольких лет работы в пансионе. И только когда из-за двери донёсся тяжёлый кашель, Юдифь как будто отмерла, невольно почувствовав облегчение.
- День добрый, герр Раэ, - который по счёту раз за последние несколько месяцев произнесла медсестра, приветствуя постояльца едва заметной улыбкой. Поднос бесшумно опустился на стол, а Юдифь привычно присела на краю постели. - Я принесла горячее питьё, вам станет полегче, когда выпьете. Как себя чувствуете?
Нелепый вопрос, учитывая то, как выглядел Вернер и то, что значилось в его карте. Этот визит медсестры не был плановым, поэтому она не принесла с собой ничего, кроме травяного настоя и пока спрятанных в кармане лекарств. Даже температуру пациента измерить было нечем и, помедлив мгновение, чтобы решить всё же не уходить за градусником, Юдифь подняла ладонь и мягко положила её на лоб Раэ. Когда-то так делал её отец - тот, настоящий, не Иммерман. Пожалуй, именно это она лучше всего о нём помнила - удивительно нежное, ласковое прикосновение прохладной ладони к горячему лбу. Хотя, конечно, так было не принято.

0

22

Она впустила с собой смерть, тенью маячившую за плечом: она пришла, ее не надо больше ждать, изо всех сил сжимая зубы. Пришла, не с успокоением, а с еще большим волнением; Раэ разом ощутил, как горячая волна жара накрыла тело, как намокла под шеей подушка. Бумага под ладонью стала теплой, похожей на ткань.
Эдита присела на кровать, и Вернер закрыл глаза, не в силах привыкнуть, что эти губы, эти руки, это платье зовут иначе. Хотел дождаться появления медсестры, чтобы отыскать перемены, черты, ранее не замеченные, – плюнуть в обезображенное новым именем лицо, кровью – но ничего не изменилось. Ничего, даже голос; какого черта она зовет его «герр Раэ» так просто и легко, но не имея права.
Оберштурмфюрер тяжело вздохнул под прикосновением, немного выгнув грудь, и облизал пересохшие губы. Калиновая горечь обмана, который не был обезличен; жизнь хотела обмануть именно его, Вернера Раэ, смеясь и накручивая на палец прядку вьющихся волос.
- Пить, – облекать просьбы в вежливо-пространные формы уже не было смысла и времени. Он открыл глаза и повел ладонью на одеяле, перемещая руку с нагретого места. – И книгу, на столе…подай…и прочти что-нибудь…вслух.
Он хотел услышать книгу фюрера о борьбе, о его борьбе, его войне с болезнью, хотя знал ее наизусть, словно хотел устроить последнюю проверку, заставив ведьму прикоснуться к библии, словно все еще не мог поверить тем, кто никогда не ошибается, как когда-то не понимал слова с аптечным запахом в направлении на обследование. И ведьма страшно закричит и рассыплется ворохом искрящихся звездочек, погибая от такого же пожара, что пепелит его изнутри.
Вернер чувствовал, как ему становится все хуже. Пусть она поскорей вернется из дальнего путешествия до края стола и вновь тронет прохладной ладонью, как бы ее ни звали.

0

23

Человеческое тело - средоточие всего того, что происходит в мире. Его лицо, его плоть и кровь, его болезни, его трагедии и достижения. В теле оберштурмфюрера завершалась война. Долгое, изматывающее, затянувшееся на многие годы действо, которое в последние месяцы вело к единственно возможному финалу. Война - гнилое изнутри яблоко, глянцевая кожура которого старательно отмыта, смазана блестящим воском, а плод положен в хрустальное блюдо с другими такими же: на первый взгляд, есть оправдание, но стоит лишь откусить немного, как вся горечь и гниль скользнёт по языку мерзким привкусом. Когда гниют яблоки, их выбрасывают. Когда гниёт общество, начинается война. А когда гниёт тело человека?
Юдифь поддерживала Вернера за шею, пока он пил - жадно, но понемногу, потому что даже это давалось ему с трудом. Медсестра отлично помнила, как ещё, казалось бы, совсем недавно на повышенных тонах требовала от него бросить папиросы. Там, в тогда ещё наводнённом чёрными силуэтами деревьев саду, теперь затопленном зеленью и цветами. Среди этих ярких колеров лишь одно чахлое деревце до сих пор оставалось чёрным и безжизненным, не воспользовавшись подаренным ему шансом на жизнь. Оно было гнильцой всего сада, которую, в отличие от прочей гнили, можно было легко удалить. Был бы толк.
Поднявшись с края кровати, женщина взяла со стола книгу, читанную и перечитанную, с растрепавшимся корешком, явно прожившую рядом со своим владельцем не один год и видевшую не одну борьбу. Последняя, увы, грозила быть проигранной. Обложка не жгла руки, не отпугивала непрезентабельным видом и не пахла ничем, кроме бумаги. Обычная книга. Ничего особенного. Если не знать, что в ней написано. Юдьфь вернулась к постели больного и уселась на прежнее место, после чего замерла на несколько мгновений. Медлила, не зная, как приступить к чтению и с какой главы следует начать, чтобы в процессе не дрогнул голос и глаза не выдали всех тех чувств, что порождали слова этого человека, в которого Раэ верил, точно в бога. Скользнув пальцем по углу книги, женщина раскрыла её наугад.
- "Природа противится спариванию более слабых существ с более сильными. Но в еще большей степени противно ей смешение высокой расы с нижестоящей расой. Такое смешение ставит под вопрос всю тысячелетнюю работу природы над делом усовершенствования человека, - проще было читать, отрешившись и забывшись, превратившись на это время в машину по воспроизведению звуков, не прислушиваясь к собственному голосу. Слово за словом, строка за строкой, страница за страницей, минута за минутой. - Итак, кто хочет жить, тот должен бороться, а кто в этом мире вечной борьбы не хочет участвовать в драке, тот не заслуживает права на жизнь..."
Не дочитав до конца главы, Юдифь подняла взгляд от книги к лицу Раэ. Веки мужчины были сомкнуты, и ей показалось в какой-то миг, что его грудь не вздымается. Отчего-то кольнуло чувством невыносимой неправильности: она проводила человека в последний путь словами жестокосердного безумца, которые саму Юдифь называли грязью и мразью. Её голос, читавший эту ересь, был последним, что услышал Вернер в своей жизни. Неправильно.
Отложив книгу на край стола, Юдифь, задержав дыхание, наклонилась к лицу Раэ. Он дышал - и она тоже выдохнула с облегчением, на мгновение прикрыв глаза, прежде чем отстраниться. Потом женщина долго сидела так, глядя в лицо неспокойно спящего человека, мысленно сравнивая его с тем образом, который запечатлелся в памяти с их первой встречи. Нет, оберштурмфюрер не казался теперь сломленным, скорее изъеденным изнутри; да оно так и было, и велика ли разница, что пожрали его не время, старость, война или человеческая ненависть, а болезнь? Разве что слишком рано.
Можно было забрать поднос и покинуть комнату, чтобы вернуться через час или два с порцией положенных лекарств и неуверенностью, будет ли их ещё кому принимать. Можно и нужно. Но разве следовало позволять кому-то уйти в сопровождении слов, пропитанных ненавистью к самой жизни?
Юдифь коснулась горячего лба Вернера прохладной ладонью и зашептала слова, которые помнила только потому, что повторяла про себя долгие годы после того, когда последний раз слышала речь на этом языке. Тихо-тихо, едва слышно, напевно, точно колыбельную. Молитвы ведь всегда так похожи на колыбельные...
- Йеи рацон милефанэха Адоной Элоэйну вэлоэй авотэйну, шетитмале рахамим алейну, вэтаасэ лемаан авотэйну акдошим: Авраам иш ахэсед, Ицхак нээзар бигвура, Яаков клиль тифэрэт, утэватэль мэалейну коль гзерот кашот вэраот, увэцель кнафэха тастирэну, вэнийе бриим бэхоль эварэйну вэгидэйну, вэтишмэрэну миколь цара умиколь пахад умиколь холи, вэтацилейну миколь минэй хишуф умибилбуль адаат. Вэаль йидва либэну, вэаль яхшеху эйнэйну.

Свернутый текст

Приблизительный перевод с иврита:
Да будет воля Твоя, Г-сподь, наш Б-г и Б-г наших отцов, чтобы Ты исполнился к нам милосердием. И сделай это ради наших святых праотцев - Авраама, мужа благоволения, Ицхака, перепоясанного могуществом, Яакова, венца великолепия: отмени все тяжкие и суровые приговоры, вынесенные нам, и укрой нас в тени Своих крыльев. И да будем мы крепки во всех своих членах и сухожилиях, и охрани нас от всех бедствий, от всех страхов и от всех болезней, и избавь нас от всех видов колдовства и путаницы в мыслях. Не стесняй наши сердца и не помрачай наши глаза.

0

24

Вернер надеялся, что обращение к привычному вернет все на свои места, зацепившись за последний вагон состава в никуда, но правильные слова, с которыми он уже не мог согласиться, не совпадали со словоформами памяти. Нарезаемый немецкой речью воздух тяжелыми пластами неровно падал ему на грудь, придавливая. Оберштурмфюрер хотел пошевелиться, но одного внутреннего усилия оказалось недостаточно.
Струйки пота текли тягуче, замедленно, казалось, что это могильные черви любовно обхаживают свою трапезу. Вернеру хотелось стряхнуть их, но даже закричать, заскулить не получалось.
Кому принадлежал этот голос? Может, позабытой матери, может, сестре, которой у него никогда не было, заснувшей на плече любовнице, штурмбаннфюреру Шульцу или это сам фюрер пришел с ним проститься. Осознанные лица перестали существовать, потому что Раэ не мог приподнять веки.
Он уловил переход, другую тональность, сопровождавшуюся с морозцем где-то наверху, где раньше дыбился лоб (больше не было уверенности, что все сохранилось, как прежде). Его брали в плен, связывая кружевом. «Я знаю, я все знаю», – на шершавом языке крутилась невысказанная просьба, но побежденным нет пощады.
Приложив последние силы, чтобы побороть слабость, которой воспользовались, Раэ нашарил пальцами дно нижнего конверта, чтобы подцепить все три письма, и невысоко приподнял руку, протягивая:
- Распорядись…сама.
Вернер смог еще раз открыть глаза, но ничего не рассмотрел: окружающий мир все сильнее затягивало пленкой забытья. Более часа ему суждено было метаться в лихорадочном бреду, заходясь в мучительном кашле, пугавшем соседа за стеной.

0

25

Одежда висела в шкафу - вычищенная, без единой пылинки, идеальная. Давно не тронутая человеком, который не находил сил выбраться из больничного халата. Сияющие пуговицы мундира, до блеска натёртая обувь... Только сорочка немного замялась, и Юдифи пришлось, обжигая пальцы, спешно отглаживать её, чтобы успеть побыстрее. Но старания не прошли даром: в своей форме оберштурмфюрер Вернер Раэ казался почти в точности таким же, каким Юдифь запомнила его по первой встрече, ещё тогда, на границе зимы и весны, где путались следы сезонов, смывались тающим снегом грязные разводы безнадежности и тянулись к солнцу хрупкие первые жизнелюбивые цветки.
Медсестра сделала все необходимые отметки в карте, сообщила куда следует, отчиталась перед доктором Иммерманом и наказала уборщице заняться палатой, когда тело вывезут. Поздно ночью. Чтобы не беспокоить других постояльцев-смертников раньше их собственного срока.
Заперевшись в своей комнате, отчего-то дрожащими руками она вынимала страницы писем из конвертов и сдавленно смеялась, закусив костяшку согнутого указательного пальца, стараясь понизить голос, чтобы не привлечь ничьего внимания. Ирония, вновь жёсткая ирония: истинный сын великой расы сгнил изнутри, умирая в хрипах и боли, задыхаясь собственным кашлем и кровью, а она была жива, здорова, молода и держала в руках пропуск в возможное будущее далеко отсюда - куда-то, где можно прокатиться в спортивном автомобиле с откидным верхом, отведать вкусный жирный ужин и выпить рюмку водки, такой холодной, что зубы сводит. Подальше от стерильного последнего пристанища, подальше от запахов лекарств и болезни, подальше от ощущения собственного бессилия, подальше от страхов и доктора Иммермана, подальше ото всего этого. Просто - подальше.
За окном шелестел листвой на ветру зелёный сад, и Юдифь вспоминала, как сидела на скамейке весной, слушая голоса доктора и Вернера Раэ, не различая слов, улавливая интонации; и смотрела на чёрное скукоженное деревце, сухое и безжизненное, которое садовник давно хотел выкопать, но она не позволила, подарив ему последний шанс. Последним он был сперва в апреле, потом в мае, последним был две недели назад, когда Юдифь проходила мимо древесного трупа.
...До подсобки пришлось идти через этаж с палатами. От старой знакомой половицы женщина ожидала моцартовский "реквием", но та лишь проскрипела что-то невнятное и затихла, а Юдифь, конечно, не стала возвращаться. Отыскав среди инструментов лопату, слегка поцелованную ржавчиной, женщина вышла в сад и направилась прямиком к небольшой аллее, где весной убеждала пациента бросить курить.
Пока приблизилась к нужному месту, Юдифь щедро удобрила клумбы пеплом сожжённых писем. Всех трёх. У неё не было права воспользоваться шансом, подаренным Раэ. У самого Вернера Раэ не было шанса на жизнь. У Юдифи Клойзнер не было шанса на жизнь. Так с какой стати скукоженному древесному трупу дарить один за другим шансы, которыми он всё равно не пользуется?
Испачканные в чёрном пальцы сжали черенок лопаты, и Юдифь, не глядя, с силой вдавила её в податливую землю, послушную и мягкую после недавнего дождя. И всё же сил в руках было мало; женщина раздражённо передёрнула плечами и подняла взгляд на жалкий символ безысходности и безнадежности. Безысходности и безнадежности самой Юдифи, этого места, всех пациентов, жизни, несущейся в пропасть страны, её народа...
Измазанные сажей пальцы взметнулись к губам, чтобы сжать их, не выпуская наружу звук, в котором сама женщина не смогла определить вздох, вскрик или всхлип. Колени подкосились, и Юдифь тяжело осела на землю, не замечая, как сквозь неплотно сжатые пальцы пробивается не то смех, не то плач.
На одной из чёрных мёртвых веток давно обречённого на смерть деревца дрожал на ветру маленький зелёный листок.

Эпизод завершен.

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Утоли моя печали