Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Нос loсо

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Время и место действия: февраль 2011 года, Французские Альпы, в районе перевала Мон-Сени.
Действующие лица: Патрик Леруа, 32 года, беглый преступник.
Карин Леклерк, 28 лет.

0

2

День первый

Около пятнадцати километров от Модана до Пре-Кло он прошел пешком, старательно обходя полицейские посты. Два на пару лье. Патрульные, кутаясь в непромокаемые плащи, рассматривали водительские удостоверения, у одного попросили открыть багажник.
Изредка, когда по трассе со свистом пролетали крытые грузовики, Патрик выходил на дорогу, голосовал, но никто не остановился. Смеркалось.
Черный свитер, серая куртка из прочной «парашютной ткани», черные джинсы и высокие армейские ботинки. Спортивная сумка.
Сверху сыпалась какая-то дрянь – не то ледяная крупа, не то дождевые холодные капли. За поворотом порывом ветра швырнуло в лицо пригоршню мокрого снега. Он поежился и решительно дернул молнию на куртке. Нога соскользнула в выбоину, утонув в воде по щиколотку. Леруа коротко и внятно выругался. Голос потонул в реве мотора – тягач прошел мимо, обдав прохожего мелкодисперсной взвесью грязи и мокрого снега.
Патрик отпрыгнул в сторону, погрузившись в лужу обеими ногами. Берцы смачно чавкнули.
Он посмотрел на часы – половина шестого. Скоро совсем стемнеет. Карта лежала в сумке, но рассматривать ее на ходу не было никакой возможности. Он помнил - где-то рядом, в районе развязки Пре-Кло должна быть заправка… Пре-Кло Леруа отставил позади полчаса назад.
Дорога плавно уходила вправо, поднимаясь по пологому холму. Патрик ускорил шаг. Ботинки салютовали армейскими всхлипами.
Словно отвечая его мыслям, впереди дрожащими пятнами засияли огни заправки и придорожного кафе. Поужинать, обсохнуть… И думать, что делать дальше.

Он подходил к автостоянке осторожно, кустами, как волк, принюхиваясь к влажному воздуху. Бензин и кофе. Хорошая смесь. Заправка казалась почти пустой. Шумное семейство с выводком детей вывалилось из кафе, шелестя бумажными пакетами, загрузилось в Рено и уехало, выплевывая из окна звуки музыки. Музыки. Ритмичной и теплой, домашней, сытой. Из другой жизни.
У освещенной витрины магазинчика припарковался Ситроен. Хлопнула дверца. Из автомобиля вышла женщина, среднего роста, в куртке и джинсах. Заметно было, что спешит.
Леруа потянул носом, решительными шагами пересек площадку, и…
Звуки полицейской сирены откуда-то справа. Мгновение… одно мгновение – Леруа дернулся, в прыжке, ужом скользнув вниз, за багажник.
Она не закрыла машину! Почти не думая – спинным мозгом осязая опасность, он приоткрыл дверцу и лег на заднее сиденье, уткнувшись лицом в какой-то бумажный пакет. Пальцы скользнули под куртку.
Пара полицейских прошла мимо, один из них задержался, бросил беглый взгляд на рубиновый минивэн. Лобовое стекло отражало желтые огни фонарей.
Мелодично звякнули колокольчики над входом.
- Мадемуазель, - цепкий взгляд копа уткнулся в спину стоящей у кассы женщины, - это ваш Ситроен припаркован у входа?

0

3

- Тогда в воскресенье? Я сама позвоню Жаклин.
- Да, Мари.
- Ну хорошо.
- Ужин оставляю на плите. Оливки я открыла. Сейчас домою тут еще.

Карин стянула резиновые перчатки, закинула их в один из шкафчиков и подставила ладони под струю холодной воды. Свекровь молча ушла к себе. Карин закрутила кран и посмотрела на руки. Кожа между пальцев покраснела и шелушилась.
Обуваясь, она осторожно, чтобы не попала ткань джинсов, тянула застежку высокого сапога. Открыла брошенную на тумбочку сумку и, не доставая полностью, глянула на телефон: звонков и новых смс не было. Удерживая кончиками пальцев, вытянула телефон, переложила его в карман куртки и сделала неопределенный жест в сторону закрытых дверей комнат. Выходя, Карин глянула на круглые часы на стене. Четверть пятого. Часы спешили на несколько минут.

Карин бросила сумку на соседнее сиденье, глянула на пакеты с купленными домой продуктами и, устраиваясь удобнее на водительском месте, приспустила с плеч куртку. Быстро и недовольно принюхалась: показалось, что за несколько часов одежда успела пропитаться приторным цветочным запахом. Цветов в горшочках, в горшках, в кадках и на маленьких клумбах. Свекровь увлекалась их разведением, круглый год в ее доме что-то цвело. Поливку Карин ненавидела.
Выехав за черту городка, она прибавила скорость. Несколько раз в неделю приходилось приезжать из Гренобля в Бриансон, около четырех часов на дорогу. Больше всего раздражали воскресные обеды, когда заявлялась Жаклин с семьей. Сестра мужа редко обращалась к Карин по имени и всегда кривилась так, будто ей в тарелку положили дерьма.
Стал отвлекать мигающий индикатор. Кончалось топливо, в районе Мон-де-Лан к тому же безумно захотелось курить. Сверившись с навигатором, на развилке Карин свернула в сторону Веноска, к ближайшей заправке.
За сигаретами пришлось проехать до Пре Кло. Уже злясь на себя, что сделала такой крюк, она схватила кошелек и выскочила из машины. «Я быстро», – сказала самой себе, хлопнув дверцей.

- «Парламент», синий. И это, – Карин кинула на прилавок подцепленную упаковку мармеладок. Одна из монет резонирующее зазвенела, упав мимо подставки.
Карин обернулась, почувствовала моментальную усталость, которая наваливалась при встрече с копами, и резко ответила:
- Что, я опять неправильно припарковалась? Штраф я вчера оплатила, отстояла очередь, между прочим. Если платеж не прошел, то это что-то у вас.
Крепко сжимая покупки, она двинулась к выходу. Мысленно решила, что если этот придурок не посторонится, то с силой двинет его плечом.

0

4

Старший из патрульных скользнул оценивающим взглядом по хмурому лицу женщины. Выражение «не подходи - убьет».
Со спины она выглядела моложе.
- Нет, мадемуа… - начал он, профессионально уворачиваясь от плеча надвигающейся на него дамы, - мы…
- Мадам Леклерк? О, Карин, здравствуйте, - тот, что помладше, невысокий коренастый крепыш, поднял голову и просиял, - вы меня не помните? Мы встречались в гостях у вашего брата, на именинах его супруги, Жаклин… мы соседи. Вы забыли, наверное?.. – он торопливо, глотая слова и радуясь возможности поговорить о чем-то отвлеченном, начал объяснять, какие именно они «соседи».
Кассир напряженно вытянул шею.
Старший, высокий и поджарый, с выразительным лошадиным лицом, несколько секунд слушал, затем, неопределенно двинув бровью, отступил в сторону, и, подойдя к кассе, тихо забубнил, всем корпусом наваливаясь на витрину с сигаретами.
- Ограбление банка в Гренобле… если к вам… позвоните… номер… - начеркал что-то на обрывке чека, ткнул пальцем в пачку «Мальборо», расплатился и обернулся, собираясь уходить.
- Не беспокойтесь, все в порядке, обычная формальность… Нет-нет, не нужно документов, вам не нужно, - замахал руками крепыш, предваряя возможные телодвижения «мадам» и продолжая скалить зубы, - два урода ограбили банк в Гренобле, может, вы слышали? Один сбежал, другой убит при задержании. Среди полицейских есть жертвы. Ориентировка роздана всем патрульным, – уже на ходу, спеша вслед за напарником. Тот многозначительно крутанул головой, и малыш зачастил, - не берите попутчиков! всего хорошего, приятных выходных, мадам!
Парочка выдвинулась в авангард, и, хлопнув дверью, исчезла в сумеречном тумане.

…Тени полицейских растворились в свете магазинной витрины. Открылась входная дверь, послышались голоса, потом все стихло. Выйти и сбежать, пока?.. А если они немедленно появятся следом? Патрик повернулся боком, нащупывая металлическое тепло «Вальтера». Сумку он подложил под голову, приподнялся, оценивая возможность завести автомобиль и уехать. Вот ключ в замке зажигания эта курица не оставила, надо же!
Переменилось направление света – снова открылась дверь. Он навел пистолет прямо в боковое стекло, на уровне груди, проклиная себя за медлительность.
Люди прошли мимо - тяжелые шаги, голоса совсем близко, потом дальше, шлепки по лужам, короткая беззлобная ругань. Полицейские сели в автомобиль. Мотор заурчал, синими всполохами мелькнули проблесковые маячки, ярко, затем слабее царапая по стеклам, и все стихло. Леруа пошевелился и присел на пол. Стук сердца отдавался в голове, в ушах грохотом кузнечного молота.

0

5

Отлично. Раз, два, три, четыре…Начав мысленный отсчет, Карин попыталась расслабить лицевые мышцы. Новости не смотрела, радио не включала. Если усилили патруль, наверняка на въезде в город будет пробка, еще минус минут двадцать. На ужин придется готовить что попроще и побыстрей. Объясняй еще, почему так петляла. Просто отлично, месье полицейскому не надо будет мучительно искать тему для соседского разговора.
Карин мелко подергала ногой. Так и хотелось ответить, что ей откровенно плевать на эти дешевые мыльные сюжеты. Это ее не касается. Ограбление банка, в Гренобле, – не верится, и даже не смешно. Цок-цок, тихо стучит набойка. На пачке «Парламента» вмятина.
- Буду осторожна, – вымучила из себя улыбку. Она еще узнает от Жаклин, что она невоспитанная грубиянка и деревенщина. Стерва.
Дверь хлопнула. Проводили копов молчанием соучастников. Как на поминках, все ощущают необходимость что-то сказать и разрядить обстановку, но ждут, что начнет кто-нибудь другой.
- Жаль, что и второго не пристрелили, – сказала Карин и вышла.
Подходя к машине, она чувствовала, как внутри закипает злость. Раздражена и устала. Измотала дорога и розы свекрови. Истеричка, называет ее Грегори.
- Какое мне дело?! Создают видимость работы, когда сами облажались, идиоты, – ругаясь сквозь зубы, Карин дернула на себя дверцу, швырнула покупки и кошелек к сумке, и плюхнулась на сиденье. Брякнула ключами и завела машину. Надо спешить.

0

6

Хлопнула дверца, с глухим стуком на сиденье упал кошелек. Леруа съежился. Всем телом, уменьшаясь в размерах. Язык защипало.
Она не заметила.
Ситроен сорвался с места, истерически кашлянув, словно чувствуя раздражение хозяйки. Патрик услышал лишь хвост немудреного выражения, которым мадам приложила копов – или мадемуазель, черт разберет – темно, лица не видно, глупые желтые пятна фонарей таращатся в серое небо, а небо сливается с серой землей. Бетон, стекло, теплое шершавое нутро автомобиля. Пахнет кожей, сигаретами, бензином, и почему-то влажной землей. Как в оранжерее. Патрик видел краем глаза светящийся в темноте экран навигатора. Красная точка упорно ползет вверх. Божья коровка, улети-на-небо, Ситроен, с беглецом и случайной идиоткой на борту. Тебе не повезло, детка.
Вспомнил карту. Скоро должна быть развилка на Мон-Сени. Если свернуть раньше, километров за пять, можно добраться до Сузы, минуя посты. На автомобиле километров десять, потом – пешком, по «козьей» тропе, через перевал - еще километров семь.
«Тропа заброшенная. Считают опасной, но ерунда, я ходил. Я везунчик. Ботинки покрепче, наглости побольше», - так Моро говорил. Говорил. Улыбался, скалил зубы и отбрасывал назад падающие на лоб иссиня-черные волосы. Капельки пота блестели над верхней губой.
Везунчик. Лежит сейчас в прозекторской, нафаршированный пулями, как карп рождественский.
Рот наполнился горечью.
И пошел снег.
Автомобиль замедлил ход – перед поворотом на трассу. Замельтешили фары, просветлело – бело-голубоватым сиянием перечеркнуло салон. Крупные хлопья снега таяли, синими каплями стекали вниз, оставляя влажные дорожки на ветровом стекле. Удаляющийся гул моторов, тонкое, слюдяное дребезжание металла. Тишина. Дорога была пуста.
Леруа слегка приподнялся, осторожно, так, чтобы не мелькнуть в зеркале раньше времени, поменял положение – затекали ноги. В берцах хлюпала вода – казалось, слышно за километр.
Пора. Патрик несколько секунд смотрел на темные густые волосы, беспорядочно разбросанные по плечам, когда она наклонялась вперед, видел светлую полоску кожи над воротом свитера. Не видел, но чувствовал – ямку на границе роста волос.
Нагретое дуло «вальтера» скользнуло неслышно, уперлось в затылок. Щелкнул предохранитель.
- Не дергайся. Медленно-медленно припаркуйся у обочины. Одно лишнее движение - и твои мозги окажутся на лобовом стекле.

0

7

День второй

Темнота. Открытые глаза – и темнота цвета стены перед лицом. Удобнее поверить, что потеряла зрение. Наверняка это происходит под такой монотонный гул в голове. Болит везде, все тело, нет определенной точки концентрации. Лежит мешком в темноте. Как дура.
Стоп, с чего она взяла, что лежит? Не понять, горизонтальная это стена или вертикальная; или правильнее «параллельная» или «перпендикулярная»? Что за бред, точно башкой стукнулась.
Она лежит, потому что чувствует тупую ноющую боль в плече. Значит, на боку. И стена впереди – все сходится. Плечо, наверное, уже красное или фиолетовое, от долгого лежания. Она такая тяжелая. Интересно, можно ли сломать эту кость, что в плече, продавив? Когда падают с высоты, то ноги могут выйти через плечи. Ужас какой, она сейчас сблевнет.
Страшно пошевелиться и закричать. Попробовала мысленно – странное, пунктирное «а-а-а», самой стало смешно. Или что кричать надо, «помогите»? Помогите, мыши. Расскажите, где я.
Онемела, к тому же. Губы слиплись. И как теперь есть? Сколько там человек без еды-питья продержаться может, месяц, неделю? Она подохнет раньше.
Это скотч, твою ж то мать. Больно ли отдирать? Потом по-хорошему бальзамом бы намазать. Сильнее хочется кричать.
И веревки.
Кому это нахрен надо?
Тому мужику с пистолетом. Мудак, чтоб ты сдох. Нет, чтоб сначала развязал, а потом сдох. Куда он ее приволок? А вдруг сам ушел?
А если ей в туалет надо?
Наверняка маньяк и каннибал. Изнасилует и съест. Или наоборот. Голова раскалывается.
Не надо было слушаться. Вряд ли нажал бы курок. Мозги на стеклах – это только в «Криминальном чтиве».
Или она и не слушалась, а он просто ударил? Мудила.
Поплакать хочется, как все болит. Поплакать и поблевать. А дома – неприготовленный ужин.
Сколько она уже здесь, месяц, неделю?

0

8

Снег. Чертов снег. За ночь его выпало столько, что утром он не смог открыть дверь. Ситроен стоял справа – белым холмиком. Эдельвейс, мать твою. Откопается через месяц. Хорошо, что хватило ума перенести из салона в дом сумки.
Леруа вытряхнул все из ее сумочки. Кошелек, кредитки, права. Карин Леклерк. Двадцать восемь лет. На фотографии лицо заезженной бытом тетки. Вживую - он не присматривался.
Проверил мобильный. Пропущенные звонки. Связь не работала. Но он, на всякий случай, отключил телефон и сунул его себе в карман. Остальное затолкал обратно в сумочку. Ноги заледенели. Познабливало. Хотел печку растопить, обсохнуть, но на плечи тяжело навалилась усталость, пригнула к земле. Глаза слипались, зубы выбивали дробь. И он заснул, прислонившись к глиняному боку печки.

Утром проснулся от холода. Ноги не слушались, затекли. Выполз на полусогнутых наружу, сунулся мордой в сугроб.
Тоскливый вой ветра. Мокрые хлопья таяли на щеках, стекая за воротник талой водой. С белого неба на белую землю – сыпалась белая крупа. Нескончаемо, словно кто-то отворил в небесной тверди невидимую дверцу.
Патрик вернулся за лопатой – точно помнил, видел ее в углу. Хоть дверь откопать, хрен с ней, с божьей коровкой. Надо растопить печку. Хворост тоже был, спички и соль. Отсыревшие.
Впрочем, мадам успела заехать в маркет. Как-знала, как-знала. Чертов снег.
Вчера он переволок на себе женщину, сбросил как куль на лежанку, повернул на бок – чтобы не захлебнулась. Идиотка. Отчего ему так везет? Напарник – труп. Вместо солнечной Сузы – сторожка в горах, присыпанная снегом. Интересно, надолго? Курить хочется.
Снег отбросал метра на два перед дверью – лицо сводило от ветра, глаза заливала вода. Бросил, вернулся в домик. Поесть бы чего. Потом посмотрит, что в пакетах.
Печку растапливал долго, возился, сухо кашлял, заслоняясь от едкого дыма. Хворост потрескивал, дымился, гореть отказывался.
Принес снега, вскипятил воду в чайнике, заварил крепкого кофе – нашел в одном из пакетов Карин. Мадам Леклерк. Она не очнулась. Не отбросила коньки, случайно? Прислушался – дышит.
Тело на лежанке пошевелилось и издало неопределенное мычание.
- Проснулась? Не будешь дурить – развяжу. Если поняла - ногой шевельни.

0

9

Отче, отче…а, черт знает, как они это делают. Да и о чем просить? Чтобы боженька прислал вертолет с военным в курортный Хрен-знает-куда? Или чтобы Грегори с отрядом добровольцев и охотничьих ищеек рыскал по горам? Карин всегда боялась собак.
В геенне огненной, наверное, так же сухо и жарко, как у нее во рту, нет воды и слюны, все разлагается и гниет, она гниет изнутри. Накрыло волной паники, сухим валом. Надо рассуждать логически. Мыслю, следовательно, существую.
Зачем ему заложница? Мальчик обсмотрелся фильмов; психологических триллеров или порно – вопрос; в реальной жизни только еврейских солдат меняют на приятные бонусы, и то, повезет, если не в цинке. Подстраховаться решил, используя ее, Карин, рожу вместо виз и паспортов? Укатим куда-нибудь в Зимбабве, где жарко, как во рту.
На его месте, она бы себя пристрелила – в смысле, плененного человека. Или гуманный вариант, выкинул бы на обочине – обоим проблем меньше. На машину позарился. Заехала, называется, за сигаретами. Кто знал, что курение теперь убивает таким способом?
Карин с напряжением прислушивалась ко всему, что происходило там, позади, в другом мире. В ушах звенело, болью стягивало затылок, а в волосах остатки лака, вид никакой. Помыться бы, дома.
Ходит. Спросил. Как себя вести? Соглашаться со всем? Выжить надо. В висках стучит: «Надо». Страшно, если он сделает так, что жить вдруг захочется. Резко. Только бы не бил. Что там нужно закрывать, лицо, грудь, живот.
А если пристыдить? Может, удастся огреть чем тяжелым.
Не будет дурить, надурилась уже.
Карин послушно зашевелилась. Русалочка гребаная, в сети попалась.
Помычала еще, чтоб пожалостливее. Овца, на заклание тебя ведут или на пастбище, неизвестно.

0

10

Женщина пошевелилась, еще подвыла. Патрик поморщился. В горле саднило, словно рыбную кость проглотил, и царапина осталась.
Что с ней делать? Это в фильмах – молотком по темечку и в сугроб. Нет, в фильмах иначе. Жертва – непременно длинноногая блондинка, которая проникается к похитителю внезапной любовью. Далее – Лазурный берег, босые ступни, утопающие в горячем песке, ленивая полоса прибоя и титры. Двое на фоне титров уходят в закат. Во рту появился привкус дешевого мыла.
Бред. Леруа сглотнул вязкую слюну и снова покосился на бесформенное нечто. Может, правда – по темечку? Не выйдет, кишка тонка, терминатор гребаный.
Кто сказал, что убить человека просто? Вот так, лицом к лицу, глядя в глаза? Не копа с пушкой, который-убьет-тебя. А вот эту безмозглую тетку? Где грань? Есть она? Механика, плавное нажатие на спусковой крючок, височная кость разлетается вдребезги, жизнь гаснет, как свеча. Алое на белом. Был человек – нет человека.
А ты? Ты – живешь – дальше? Ни хрена это не просто.
Если бы эта курица не заорала дурниной и не попыталась выскочить из автомобиля, чуть ли не под колеса колонны грузовиков, отвез бы куда в сторонку, швырнул бы на обочину, отряхнется – потопает до трассы – там - автостопом. Да и какая, к черту, разница?
Что взять с идиотки малохольной. Кажется, чего ж яснее? Сказали стоять – стой. Лежать – лежи. Сидела бы давно дома, наматывая сопли на кулак, да подвывала в микрофоны папарацци – как же, маньяк-одиночка, грабитель банков, лишил женщину самого дорогого – автомобиля и спагетти с соусом из маркета. Еще и звездой десятичасовых новостей Верхней Савойи стала бы. Прославилась, мать ее.
Сейчас – поздно. Вчера уже стало поздно, как снег пошел.
Вот и валяйся на лежанке, связанная, морда в грязи, и молчи. Молчи, дура.
Знобит. Снова знобит. Есть не хочется, хочется пить.
Он пошевелил кочергой разгоревшийся хворост, бросил в огонь слегка отсыревшее полено – полыхнуло в лицо дымом, искры посыпались на земляной пол. Зато тепло.
Патрик поднялся – в колене что-то хрустнуло болезненно, оступился. Тихо выругался сквозь зубы, и сделал два шага к лежанке, рывком поднимая тело и усаживая женщину перед собой. Темно-русые волосы падали на лицо. Он встряхнул ее, сильно, зло, как тряпичную куклу – голова мотнулась в сторону, глаза блеснули.
- Смотри сюда, - поймал за подбородок, скользя пальцами по скотчу, - слушай внимательно. Развяжу. Будешь молчать, сидеть тихо – будешь жить. Начнешь чудесить – летом найдут альпинисты, поздним подснежником. Поняла? - Леруа подцепил пальцами край скотча на щеке, дернул – на лице и губах остался ярко-багровый отпечаток, как от ожога, - отвечай.

0

11

Самым отвратительным было понимание того, что после этого прикосновения, пальцами по скотчу – кстати, при других обстоятельствах она бы завелась – жизнь должна преломиться на «до» и «после». Хотя, возможно, часы с хорошим психотерапевтом с чертами похитителя вдолбят ей, что случившееся – толчок к переменам. А может, ничего не изменится. И, главное, ничего не предвещало.
«Хватит, прекрати рыдать», – скажет Грегори, резко, как сдирая кожу.
«Я не буду больше плакать», – ответит Карин, сдерживая слезы боли, как от ожога.
А у этого недоноска точно изменится. Заразит еще чем. Хроническим невезением, например. Неудачник с волчьими глазами.
- Ты дебил? Больно, – по корочке мозга вяло размазывалась мысль о «благоразумнее молчать». Невольные слезы; обещала же, что не будет. – Родила мамаша идиота! – не сдержавшись, она попыталась плюнуть ему в лицо. Не плевок – жалкая желтоватая капля повисла на груди.
- Развяжи. Отпусти меня, – Карин почувствовала усталость прожитых и непрожитых лет. – Себе хуже сделаешь.
Подснежники, как же она ненавидит цветы – их нужно поливать.

0

12

В печке потрескивал хворост, за окном выл ветер, словно больной пес на полную луну, надсадно, тускло, на одной ноте.
- Себе я уже сделал, - равнодушно сказал он, скользнув взглядом по ее лицу, и отвернулся, рассматривая сумки, - заткнись и слушай. Мы здесь застряли не на день… Развяжу.
Номер раз. Мы здесь застряли не на день. Сколько дней будет идти снег? Когда закончится – сможет ли он покинуть сторожку и добраться до перевала пешком? Лыжи?
Номер два. Идиот и хронической неудачник. От злости на себя засосало под ложечкой. О лыжах он не подумал. Надо обыскать домик, но шансы практически нулевые. Будущее, о котором грезилось недавно, солнечная, апельсиновая Суза, влажный воздух свободы - химера. Миф. Его не существует. Все пошло не так.
О чем ты раньше думал, аутсайдер хренов?
Номер три. Женщина. Что делать с ней?
«Что делать с женщиной? - утробно хохотнул бы Моро, - а ты не знаешь?»
Патрик не знал. Женщина раздражала, мешала, путала и без того смутные и путаные мысли. Если бы хватило тогда духу вышвырнуть из машины на обочину… Впрочем, правильно, что не вышвырнул, эта курица легавых привела бы через пару часов. А так… Его здесь искать не должны, посты будут на перевале, на дороге в Сузу. Тут его искать не станут, если…
- Развяжу, - повторил он, - если будешь паинькой. На меня не бросаться, не пытаться бегать, не… Готовить умеешь, надеюсь?
Он снова покосился на сумки. Спагетти, сырный соус, овощи, что там еще? С голоду не умрешь, и то счастье. Смейся, паяц. Подохнешь сытым.
Леруа залпом проглотил остывший кофе, тяжело поднялся, потянулся к пачке сигарет. Зажигалка щелкнула, мельтешащее синеватое пламя с тихим хрустом лизнуло бумагу. Закурил, поглядывая на «попутчицу», затянулся глубоко, с наслаждением вдыхая дым. В голове просветлело.
- Курить будешь?

0

13

День четвертый

В обычной – прежней – жизни, Карин, проснувшись, потягивалась и поглаживала простыню (теплая, чуть красноватая ладонь, похожий на шрам отпечаток кольца на щеке, шагреневая кожа семейного ложа, муж ушел на работу, значит, день будний, можно поспать), или же пальцы упирались в спину, прыгали по бугоркам позвонков и лопаток (выходные, надо записать Грегори к парикмахеру, надо съездить в Carrefour, надо опять ехать к свекрови).
В обычной – прежней – жизни, она жила в небольшом и не очень чистом доме, над интерьером которого поработал дизайнер-гомик, приятель сестры мужа, шла на кухню, варила кофе, готовила завтрак, принимала душ, опять ехала…
Карин рассматривала деревянный потолок и играла с пятном на брусе, закрывая то один, то другой глаз и тщетно пытаясь подавить тошноту. От упражнения мутило еще больше, черный шарик прыгал пинг-понгом вправо-влево, вправо-влево.
Со стоном проведя рукой по лбу, Карин подползла к краю своей койки и сблеванула. Пальцы скомкали тонкий матрас. Легко покачнувшись из стороны в сторону, женщина сплюнула и облизнулась; вновь накопив слюны, пустила тоненькую струйку, пытаясь попасть в середину лужицы. Тошнило уже второе утро. Теперь ее будни начинались так.
Откинувшись на лежанку, она глубоко задышала и круговыми движениями машинально погладила живот. Улыбнувшись, злорадно покосилась на соседнюю койку. Дрыхнет, мудачье. А печка остыла.
Подтянувшись, чтобы достать до похитителя, она запустила пальцы в волосы мужчины и потянула.
- Просыпайся. Дверь открой, я хочу в туалет. И есть. Здесь убраться потом надо, погреешь воду? – говорила грубовато, хрипло от сна, кисло от привкуса во рту, но сегодня молчать не хотела. Надо его разговорить; кто знает, о чем думает. Вчера хмурый был.

0

14

Ночью Леруа проснулся оттого, что знобило. Снова. Не было одеяла, Патрик поднял упавшую на пол куртку, постоял, клацая зубами, как волк, у почти остывшей печки, оглянулся на женщину, она спала, отвернувшись к стене – в позе эмбриона, посвистывая носом. Он вернулся к лежанке, прилег, мгновенно проваливаясь в чернильный бестолковый сон, и вдруг выныривая на поверхность озноба. Снилась рябь на воде, расходящаяся кругами, а – когда он ступал в эту воду, ноги увязали, словно в жидком торфе, и он погружался в холодную липкую жижу, по пояс, потом глубже, захлебываясь рыжей, пахнущей ржавчиной водой. Холодная вода колола кожу тысячами иголок, его трясло, он хватался за волосы, как Мюнхгаузен, вытаскивая себя из трясины за косичку, рука соскальзывала…
И он опять проснулся, открыл воспаленные глаза, пошевелился. Во рту, словно кошки нагадили, майка промокла от пота. Взгляд уперся в изрытую жучком стену, а влажные волосы скрипнули, и над самым ухом раздался неприятный, нарочито неприятный голос.
- Иди к черту, - просипел Леруа, надсадно кашляя, - грабли убери.
В нос ударило кислым запахом рвоты.
- Опять блевала? Послал Бог попутчицу, - сел, царапнул взглядом по бледному лицу, с прозеленью, повозился, отыскивая под лежанкой ботинки, - сейчас.
Шаркая ногами – шнурки волочились за берцами, как черви, - он вышел на улицу, отперев дверь – запирался на ночь, может, и зря, снега за двое суток навалило по плешку, далеко не ушла бы, хотя кто ее знает. Вчера он молчал, и она молчала, зыркая из-под прямых, падающих на глаза волос. Приготовила спагетти с соусом, молча, они ели по очереди из одной тарелки, он порезал два глянцевых перца с алой восковидной кожицей, прилепил к деревянному столу свечку. Свечей оставалось еще шесть. Одна на вечер. Еды – дня на четыре. Если экономить. Снег шел. Надо сваливать. Как?
- Я снега наберу побольше, надо помыться, - буркнул Леруа, возвращаясь за ведром, глаза слезились от ослепительно-белого снега и ветра, снова закашлялся, зло, словно пытаясь выплюнуть внутренности, - печь растопи, Золушка.

0

15

Сбегав в туалет, Карин заметно повеселела и, массируя озябшие руки, даже улыбнулась мужчине.
- Помыться – это хорошо. Спинку потрешь? – сама не поняла, зачем скокетничала, и усмехнулась. – Я сейчас вычищу там. А печь растопи сам, я не умею, – покосилась на похитителя, что заходился в таком надсадном кашле, что хотелось пристукнуть его, чтобы не мучился, бедняжка, – правда, не умею.
Пока мужчина был занят, выходил и заходил обратно с ведром, она нашла в углу тряпку, которой и вчера убирала за собой, брезгливо кинула ее на лужицу блевотины и стала вытирать ногой. Стало немного чище и спокойнее на душе. Отфутболила тряпку подальше. Теперь можно заняться завтраком.
Прищурившись, прикинула, сколько кофе осталось, и определила каждому по пол-ложечки на утро: моча, а не напиток, но что поделаешь.
- А ты ничем не болеешь? Туберкулез, СПИД? Так кашляешь, – дружелюбно заметила, оценивающе оглядев вернувшегося. – Ничего, попьешь сейчас горячего. Тебе бы к врачу вообще показаться, – Карин поймала себя на мысли, что у него наверняка нет страховки, и нахмурилась. Взвесив в руке кусочек сыра, спросила: «Это же у нас последний?», хотя помнила, что последний и сколько он стоил, хотела побаловать супруга, теперь балует этого; надо же, сказанула, «у нас», как будто уже были «они» (были), саму передернуло.
Затупившимся перочинным ножиком нарезала несколько неровных долек: горло таким только пощекотать можно, лезвие тупое, хоть задницей садись. Хотя вчера такие идеи – избавиться от компании похитителя радикальным способом – были. Но сегодня…он в хозяйстве вон какой полезный, печку растапливать умеет…замерз, наверное, ночью…
Тряханув головой и старательно разрезая, скорее раздирая, надвое апельсин, она снова улыбнулась.
- Кофе и апельсины, как богемно-то! Как у Франсуазы Саган, знаешь, в одном романе? – прикусила губу, вдруг чему-то рассердившись. Губы обветрились; машинально оторвала кусочек кожицы. – Не люблю эти ее сентиментальные сопли. Залить кипятком, – Карин сдвинула к краю стола две щербатые кружки (спасибо, что чашки нашлось две, а то совсем была бы порнография) и с чувством выполненного долга присела на табурет.
- Слушай, «Леон», а на что ты хотел потратить деньги? Ну те, из банка? Обычно у таких грабителей-неудачников есть мечта. И нет мозгов. Только не обижайся, – беззлобно заметила и глубоко вздохнула. Запах свежих апельсинов перебивал все остальные.

0

16

Она еще и шутит! Патрик поежился – набившийся за шиворот снег растаял, холодными струйками стекая между лопаток. Было мерзко, хотелось вернуться на лежанку, накрыться с головой нагретой над печкой курткой, и не слушать. Если женщина приходит в себя, начинает болтать. Без умолку. Преимущественно чушь.
Карин пришла в себя. Отлично. Лучше бы блевала.
- Надеюсь, нет. Ноги промочил накануне, - это он о простуде, хотя от обилия вопросов у него закололо в правом виске, хорошо, глаз не задергался, - пройдет.

Леруа покосился на половинку неровно откромсанного апельсина, слизнул с тарелки, как кот лапой, откусил, хватая губами кислый сок. Горло засаднило зверски. Сейчас кофе выпьет, станет легче.
- А про деньги не твое дело, - глотая кипяток, «с ароматом кофе». Деньги лежали в сумке. Семьдесят тысяч евро, Моро обещал полмиллиона. Соврала ему подружка, - заткнись и не спрашивай. Или излагай про кофе с апельсинами, это у тебя хорошо получается. «Богемно!» - передразнил он, сощурив светлые глаза, - Ты ее хоть нюхала, богемную жизнь? Или книжек начиталась?
Звучало зло и унизительно. Ну и к черту, тоже мне, психолог хренов. Грабители-неудачники. Посмотри на себя. Молодая ведь еще, а видок…
Ведро с водой, водруженное на печь, начало подрагивать и мерно гудеть, как соборный колокол перед вечерней молитвой. Гудение странным образом подействовало на Леруа успокаивающе. Зря он на нее вызверился. Обычная женщина, может, и симпатичной была бы, если одеть и причесать. И что ее тошнит все время? Приложил по темечку, не рассчитал. Он криво усмехнулся собственным мыслям, поднялся, под ножкой табурета хрустнула старая ореховая скорлупа. Озноб прошел. На висках выступил легкая испарина.
- Я выйду, пока ты… Только недолго, чтобы я не окоченел. Спинку сама потрешь, - натянул куртку, не попадая в рукава, развернулся и хлопнул дверью, выпал из полумрака в непроглядно-белое безмолвие. И понял, что ветер стих. Снег кружился в бледно-сером, дрожащем воздухе, ложился на землю бесформенными хлопьями, таял на лице, оставляя влажные следы-дорожки.
Он простоял не меньше четверти часа, пока мороз не начал прихватывать уши.
- Ну что, можно уже? – царапнул в дверь, перекрикивая внезапно установившуюся тишину, и вошел.

0

17

Карин усмехалась в кружку и исподтишка разглядывала своего похитителя. Злится, потому что голодный. Надо бы отдать ему свою половинку, себе же дороже, но ей тоже надо питаться, чтобы не загнуться в этой вонючей дыре. Женщина жадно, с аппетитом вцепилась в апельсин, высасывая сок и выедая пленочки, закинула в рот кусок сыра.
Может, как только еда закончится, так и отпустит. Охотиться бы научился, что ли, миллионер хренов. А теперь сиди и думай, как изгалиться, чтобы ужин ему пожирней был.
Обычный мужик такой, брутальный. Огрызается, но делает; дрессуре поддается. Волка напоминает, взгляд колючий и усталый. Еще бы, в такое дерьмо вляпался. Но сам виноват, ясно, что из классических лузеров по жизни (ее Грегори примерно одного возраста с этим, а у него уже есть свой дом, своя фирма, своя жена и, кажется, своя любовница). Неухоженный такой, кольца нет.
Она благоразумно смолчала, все больше забавляясь, и, лишь когда мужчина вышел, насмешливо пробормотала: «Охренеть, какие мы деликатные!». Больной выперся на холод, чтобы не стеснять. Забился бы в угол и сидел спокойно, пока она моется, ей хватило бы, чтобы просто отвернулся. Да и если смотрел бы, какая разница, тела женского не видел, что ли. Или боится сорваться?
- Ну и придурок, – промурлыкала себе под нос, переливая нагретую воду из ведра в небольшую плошку. С удовольствием извела бы все ведро на себя, но, наверное, надо ему оставить, он же погреть себе отдельно не догадается, скажешь – разворчится опять. Или чешется у него уже все там?
Сдвинув ногой кособокое корыто на середину комнаты, женщина стянула с себя куртку, затем футболку, недовольно принюхавшись, и полила воду на спину. Энергичными движениями растерла поясницу, плечи, коснулась лопаток, провела ладонями вдоль рук, поелозила под мышками, погладила живот, осторожно коснулась груди. Прошла раз, намыливая кусочком грубого хозяйственного мыла, и еще – смывая. Мурашки побежали по коже, вода быстро остывала. Наскоро обтерлась куском какой-то тряпки, снова натянула футболку, разулась, сбросила джинсы и белье, стала мыться дальше, торопливо. Трусы надела наизнанку: можно было бы постираться, но, пока высохнет, в джинсах же всю задницу отморозит. Волосы на ногах уже отрастают, вот красотка. Ну, не видно все равно.
Оставалось еще немного «ее» воды, и Карин решила помыть голову. Вздохнув, смочила волосы, используя воду из корыта. Понадеялась, что от хозяйственного волосы не полезут. Смыла чистой, «своей» не хватило, украла немного у «Леона».
Кожа местами покраснела, голова свербела, но стало легче. Ни хрена не романтично. Но жить пока можно.
Надев куртку, она уселась на своей лежанке и принялась деловито сушиться. Звать мужчину не стала, пусть помещение проветрится. От его запаха.
Прошло несколько минут.
- Давно можно, – пожала плечами, сдерживая ухмылку, и добавила: – Дверь закрывай, у меня волосы мокрые. Только я выходить не буду, отвернусь.
Она откинулась на койку и поерзала, занимая удобную позицию для наблюдения. Если он стесняется, то она – точно нет.
- Послушай, очаровательный принц, а долго мы здесь еще сидеть будем? Подохнем от голода и от скуки. Поехали, что ли, в Гренобль, развеемся. Или к моей свекрови, в Бриансон, – хочешь, грабанем ее? Я знаю, где что лежит, – широко улыбнулась, накручивая мокрую прядь на палец.

0

18

- Не хочу, - коротко и ясно.
«Не лезь не в свое дело».
Он заглянул в ведро.
- Какая экономная попутчица мне досталась!
Можно было улыбнуться собственной идиотской шутке, но не улыбалось. Пощипывало обветренные губы; с мороза, в нагретый печкой, спертый воздух – с запахом апельсина, кофе, щелока и человеческого тела – захотелось кашлять, и он кашлял, глухо, как в бочку, прикрываясь рукой, пока не выступили слезы, и не потекло из носу.
Ежась, разделся догола, не оборачиваясь на Карин. Она повозилась на лежанке, завернувшись в куртку, и притихла. Патрик плеснул почти остывшей водой на плечи, живот, царапая кожу серым обмылком. Скользкий брусок немедленно выскочил из рук, на грязный пол, и Леруа наклонился, осторожно водя ладонью по неструганым доскам, вздрагивал крупным, поджарым телом, чувствовал спиной ее взгляд и - смутное раздражение, на себя, на женщину, на плохо удавшуюся попытку вырваться из замкнутого круга, где он та скаковая лошадь, на которую давно уже никто не ставит… Пальцы нащупали обмылок, с налипшими на него песком и мусором, гадливо дернулись. Мужчина скрипнул зубами, старательно намылился, соскребая остатки грязи, пота, неизвестности, выплеснул на себя воду, фыркал, как крупный пес после купания в озере. Пену смахнул ладонью. Капли попали на раскаленную печную дверцу, зашипели клубком змей, стремительно испаряясь. Полотенца не было, просохшая на печке майка пахла дымом и ржавчиной, он натянул ее, осязая, как тепло прилипает к влажной коже, торопливо надел сорочку и джинсы, словно заковывая себя в невидимую броню, выдохнул… и вынырнул в ощущение контроля над ситуацией, хотя бы относительного. Приятно тешить себя иллюзиями.
Обернулся. Женщина разглядывала его с насмешливым вызовом, словно экспонат в цирке уродцев. Надо же. Не самая плохая черта. Боишься – не показывай. А лучше не бойся.
Ее волосы подсохли, не русые вовсе, каштановые, слегка подвивались, падая на лоб и скулы непослушными прядями, на щеках горели неровные алые пятна. Возможно, если бы они встретились иначе – показалась бы симпатичной.
- Метель стихнет, снег уляжется, я уеду, - он посмотрел в упор, не мигая, говорил отрывисто, зло, сомневаясь в том, что это получится, - машину откопаю. А ты потопаешь к трассе. К свекрови в Бриансон или к дьяволу в гости. Идет?- и немедленно, без паузы, - я есть хочу. За каким чертом ты не купила мяса? Вегетарианка?

0

19

День пятый

Карин проснулась в слезах. Провела рукой по щеке, первой мыслью было «кровь». Вывернулась, глянула на окно – предрассветные сумерки, перевела взгляд – спит, укрывшись курткой и каким-то тряпьем. Лучше бы он был грудой тряпья, просто джинсы, просто футболка, мягкие, мятые. Но он сильный, сгусток ярости, плевок судьбы в ее сторону. Он ее убьет. Карин поджала ноги, ладонями закрыла рот, сдерживая рыдания. Точно убьет. Тихий, но психопат. У него пистолет. Он ее убьет, убьет, убьет. Карин кусала кончики пальцев и цеплялась за матрас.
Осознала, что нужно бежать, быстрым движением накинула на себя куртку, спешно обулась, стараясь не стукнуть каблуком. Ключи, от двери и от машины. Кажется, он носит их в кармане. Документы – наверное, выбросил. Пистолет под подушкой, если не переложил. Проснется. Нельзя, чтобы проснулся.
На носочках она подкралась, не сразу решилась тронуть: правый или левый? Старалась не смотреть на лицо, было страшно, но невольно увидела, как сумеречные тени разведенного индиго его воинственно раскрасили, и поперхнулась выкидышем крика. Дрожащими пальцами пошла ва-банк: правый. Сорвала куш: ключи, и дернулась к двери.
Замок щелкнул мягко, замок с глушителем.
Выскочив на улицу, поняла, что самое тяжелое впереди, белый кокон красного «Ситроена». Не отдавая себе отчет в том, что делает, женщина кинулась к автомобилю, зажала резинку куртки у запястья и стала рукавом сметать снег. Верхний слой снимался легко.
Ругаясь и плача все громче, стала ковырять снег ногтями, вгрызаться в него пальцами, разбивать наледь ключами. Когда от боли уже не чувствовала рук, привалилась к боку машины, с ужасом посмотрела на белые ладони и закричала.

0

20

Леруа проснулся вдруг. Словно кто-то толкнул в спину, жестко, костяшками сбитого в мозоли кулака, кто-то невидимый. Невидимы ангелы. Он не верил в ангелов.
Он распрямился на лежанке, словно пружина. Дневной свет вполз в конуру, заставив его сощуриться, полуистлевший обрывок старого одеяла (нашел завалившимся за лежанку вчера вечером) сполз на пол, поехала куртка, и он вцепился в нее затекшими пальцами, расширив глаза. Соседняя лежанка была пуста. Ключи!..
- Твою мать! – выплюнул зло, кислым, нащупывая берцы, печка остыла, Леруа не видел, не попадал ногами в подсохшую за ночь кожу, куртка осталась валяться на грязном полу, он вылетел за дверь, та всхлипнула, с хрустом врезаясь в стену, а в уши ему ударил хриплый крик, разорвавший пополам белое безмолвие.
- Идиотка гребаная! - в два прыжка мужчина достиг погребального холмика Ситроена, белое с красным, красным, как кровь, пятна крови на снегу, кричала женщина, не кричала – сипела тускло, на одной ноте, расширив темные глаза на бледном, как бумага, лице. Держала перед собой вытянутые руки, серый мрамор с вкраплениями алого.
- Дура, - он не успевал остановиться, затормозить, ни физически, никак иначе. Нахлынувшая злость, как напалм в бутылке, искала выход. Он дернул ее за воротник, что-то затрещало, как сухой хворост, сип прервался на выдохе, и Патрик швырнул ее в снег - она упала, неловко запрокинув руки, словно тряпичная кукла.
Сделалось тихо.
И тут же зашумело в голове, ватой заложило уши, он покачнулся и сел, как садится пес на задние лапы – подогнулись колени. Патрик опустился рядом с неподвижно лежащим телом, на затоптанный снег, из раскроенного воротника, словно кишки из вспоротого живота, торчал белый пух, червями змеились бордовые нитки.
- Дура, - повторил он устало, - зачем? Вставай.

0

21

Мужчина передвигался быстрее, чем она могла бы среагировать. Карин неловко упала, рассекла щеку коркой наста и зарыдала еще громче, некрасиво кривя рот. Смысл слов понимался не сразу, интонации полиняли. Было невыносимо холодно и покорно, так естественно и правильно, что он ее остановил. Нижняя губа оказалась тоже расцарапанной и печатала бледно-алые поцелуи на сугробе.
- Не могу, – проревела, негнущимися пальцами размазав по лицу сукровичную жижу, с трудом потянув за штанину присевшего рядом похитителя, смотря затравленно и с полным принятием. Хотелось, чтобы взял на руки или пнул, чтобы прекратил это сумасшедшее мучение. Только он мог это сделать.
- Хватит, хватит! Мне больно, мне больно… – она попыталась поймать и прижать к лицу мужскую ладонь, но дернулась, тонко вскрикнула и завыла от жалости, поджав колени, задыхаясь от случайно заглоченного комка снега и на мгновение ослепнув от боли, прорезавшей низ живота, когда началось кровотечение.

0

22

- Вставай, - в ушах звенел ее вой, тонкий, протяжный, - нельзя на снегу сидеть.
Леруа поднялся, пошатываясь – она продолжала сидеть, с перекошенным от боли лицом – на сбитой скуле выступала сукровица, розоватой росой, индевела на морозе, глаза стекленели от холода и слез, женщина тускло подвывала, глядя на него жалко и испуганно. Голова наполнилась ее плачем до краев, хотелось ударить, чтобы замолчала, и тут она закричала, сдавленным криком раненой волчицы.
- Что? Что?! Черт возьми?! – в голове что-то с хрустом развалилось, женщина стремительно бледнела, сгибаясь пополам, уткнувшись лицом ему в ботинки, и сейчас, испугавшись по настоящему, Патрик подхватил ее под мышки, пытаясь поднять, - да что же…
Ее куртка расстегнулась и съехала в сторону, в лицо летел выпавший из прорехи, пух, он отплевывался, хотел взять ее на руки – не смог; хлипко, противно дрожали колени.
Яростное недоумение, выплеснувшись, с шипением испарилось, уступив место растерянности и злости на себя самое.
Потащил к дому, волоком, как куклу, она повисла на нем, не упираясь, словно куль с мукой, уткнувшись лицом в грудь, несколько шагов до двери – он позабыл закрыть ее, и сейчас домик был выстужен, и хвороста не осталось, и женщина выла на одной ноте. Плач бил по нервам, рассыпаясь вдребезги, отражаясь множественным эхом от снежных склонов. Леруа затравленно оглянулся назад, на полузадушенный красный Ситроен. След в след, за ними тянулась цепочка неровных алых пятен.
- Карин, - голос упал до хриплого шепота, он впервые назвал ее по имени, - ты что? Ранена?

0

23

Она опустошалась так стремительно, что могла только удивленно таращить глаза, прижимаясь щекой к щетине, раздирая свежие ранки и боясь смотреть вниз. Было мокро, холодно и страшно. Пальцами, как крючками, Карин крепко цеплялась за затылок и шею мужчины.
- Они…они же теперь меня изведут, понимаешь? – потрясенная, зашептала ему на ухо. – Он…он же бросит меня. И будет ругать, – женщина съежилась и закусила губу, сдерживая тоскливое мычание, – за то, что не уберегла ребенка. Но я же не виновата? – глупо, осторожно спросила, еще не осознавая, кого можно винить, воспринимая лишь свершившийся факт, просто случай.
- Я хочу полежать, – тихо проскулила, когда они переступили порог, но уложить себя не давала, рефлекторно сопротивляясь и хватаясь за плечи мужчины. – Только не снимай, только не снимай! – Карин заметалась в его объятьях, придумав, что ни в коем случае нельзя позволить содрать джинсовую кожу и увидеть нечто ужасное, инородное, то, что было таким липким. Все тело стало уставшим, изболевшим, мучительно отзывающимся на любое неловкое движение и прикосновение.
- Не уходи, пожалуйста, умоляю. Я сейчас умру, да? – обмороженной ладонью она прикрыла рот, растерянно дохнула неощущаемым теплом и ослабила хватку.

0

24

- Нет, - быстро ответил Леруа, прижимая ее к себе, - нет, нет, ты не умрешь.
В голове пульсировал алый сгусток, размером с булавочную головку.
Кто сказал, что убить человека сложно?
Сейчас эта женщина истечет кровью, у него на глазах. И он ничего не сможет сделать. Ничего.
Голые факты, как пригоршня ледяной крупы в лицо. Ты утверждал, что убить человека сложно? Карин вцепилась в него, слабея, пугаясь собственной беспомощности, в глазах плескался животный ужас.
Леруа отвернулся. Смотреть было невозможно, жалко, противно, чужой страх – липкий, с солоноватым запахом и вкусом, внутренности наружу. Вниз, на потемневшие от крови джинсы он старался не смотреть.
Патрик подтащил ее к лежанке, уложил на бок. Осторожно, как мраморные, по одному, отцепляя от шеи ледяные пальцы:
– Я не уйду. Не бойся. Что тебе нужно?
Господи, что ей нужно? Воды? Тепло на живот? Холод?
В больницу ей нужно, парацельс хренов.
- Брюки надо снять… наверное. У тебя в машине одежды нет?
Идиотский вопрос.
Что-делать? Что-делать-что-делать? Откопать автомобиль, попытаться доехать до трассы? Снег немного улегся, но у Ситроена низкая посадка, божья коровка может забуксовать. Центральную трассу, Бриансон – Суза, наверняка расчистили, сюда могут не добраться до весны.
Он зарычал.
«От выкидыша не умирают. Не умирают, - отбойный молоток стучал по обнаженному нерву, алый сгусток пульсировал и рос, - успокойся и успокой ее».
- Я не уйду, - с усилием повторил он, беря ее руки в свои. Пальцы были холодными и деревянными, - я схожу за хворостом, растоплю печку.

0

25

Карин задумчиво смотрела на свои руки и кончиком языка попыталась дотянуться до ссадины на щеке. Руки казались чужими и стеклянными, ими можно было с размаху ударить по краю лежанки, чтобы рассыпались без боли. Нужно просто согреться и переодеться в несуществующую чистую одежду.
- Хорошо, – доверительно сообщила; в жизни столько не шептала, но не могла прокашляться до голоса, – сходи, я подожду.
Вытянувшись по струнке, она старалась не шевелиться, не вызывать брезгливых физических воспоминаний. Успокоенно вздохнула: все самое страшное уже случилось, Боженька уже вылил на нее достаточно дерьма, расслабься и плавай. Опасность исходила от нее самой, сидела внутри – и теперь ее нет, она свободна. Что мог сделать этот нежный мудак? Ничего, ничтожество, бедный.
- Возвращайся поскорей, – Карин выдавила из себя еще и улыбку.

0

26

Он выскочил в снег, захлопывая за собой дверь. Отчаянно хотелось бежать – к черту, на Ситроене, пешком ли, увязая в сугробах, бежать подальше от скорчившейся на лежанке, истекающей кровью женщины. Чтобы не видеть ее лица – плоского и белого, словно мелованный бумажный лист. Добраться до трассы. Почему нет? Днем солнце победно било в глаза, отражаясь от безмолвных вершин, снег осыпался с синих еловых лап, плавился в свете дня, а к ночи покрывался блестящей ледяной коркой, она хрустела под ногами, как битое стекло, но идти было возможно. Одному – возможно. Патрик зачерпнул ладонью снег, царапая острыми ледяными осколками пальцы, зарылся в него лицом. Тонкие льдинки хрустели на зубах как песок. Стало легче. И стало ясно.
Патрик добрался до автомобиля, идя по следу недавно волочившегося тела. Лед крошился под ударами лопаты, алый остов выступал над белым, блестя на солнце металлическими крыльями. Хвороста он не нашел – просто стесал топором кору с близстоящей ели. Подушечки пальцев покалывало острыми иголками, они покраснели и набухли, пропитываясь морозной влагой, лицо горело; он развернулся, чтобы возвращаться назад, подошел к двери, и услышал стрекотанье, словно где-то заработала швейная машинка. Леруа поднял голову. Вертолет. Первый порыв – втянуть голову в плечи, скрыться в доме.
Дверь распахнулась, словно от удара ногой. Он ввалился в домик с охапкой коры, в неровном морозном облаке, щепки посыпались под ноги.
Они могли не заметить. Просто не заметить. Это… хорошо?
Потом, через мгновение, показавшееся тягучим, вязким как клейстер, Леруа понял. Ситроен.
Стрекот швейной машинки звенел в ушах. Леруа замер, прислушиваясь. Звук сделался тише; Патрик выглянул наружу. Вертолет стремительно удалялся на запад, в сторону Бриансона.
- Карин?

0

27

С напряжением дождалась, пока дверь закроется, чтобы не спрыгнуть с лежанки раньше времени, так ело желание проверить: неужели забыл? Улыбаясь безрассудно, Карин откинула одеяло и рванулась к соседней лежанке; старалась делать большие шаги, не тереться ляжками. Пощупала под подушкой, поняла, что смеется и плачет. Что это, ошибка или шанс? Пистолет был на месте.
Женщина по-турецки уселась на пол, шмыгая носом, стала изучать тяжелую игрушку. Себя или его? Он хороший, он хотел ее согреть. Если бы не он, она так и жила бы с мужем, свекровью и ребенком, которого он убил – какая уже разница?
Проверила, патроны есть, запасливый. Наверное, в лесу поблизости водятся белки.
Карин сунула пистолет в рот, промычала хохот, было широко и глупо, зубами постучала по хрому. Побоялась, что с дырой в затылке живут.
Бедные руки, как она с такими будет? Некрасиво.
Спущенный предохранитель, опущенный похититель, случайный Клайд. Злюка, злюка, урод – Карин плашмя постучала по ноге. Грегори превратит его в месиво.
А когда она сдохнет, он ее сожрет?
Зачем он ушел, милый, хороший, еще немножко посидел бы.
Идеальная впадина у виска. Немного щекотно, пустой страх.
Хлопанье крыл? Нет, вертолет.
Вернулся. Зря.
Ну вот и все.
Карин?
Себя.
Бум.

0