Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив оригинальных сюжетов » Доноры и реципиенты. Ковенант. Эпизод 2


Доноры и реципиенты. Ковенант. Эпизод 2

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Время и место действия: июль 2022 года, Варшава, воеводская инфекционная больница на улице Вольской, хоспис для тяжелобольных в терминальной стадии САТ.

Действующие лица: Адам Кислевский, 43 года, д.м.н., ординатор.
Мария Собеска, 60 лет, медсестра блока интенсивной терапии хосписа.

Логическое и хронологическое продолжение эпизода Media et remedia. Ковенант. Эпизод 1

0

2

Двери лифта распахнулись с тихим жужжанием – зеркальная поверхность отразила лицо Адама с темными кругами под глазами и трехдневной щетиной. После холодного душа и новой инъекции кофеина он ощущал себя накачанным амфетаминами зомби. Казалось - то эфемерное, что чудаками зовется душой, отделилось от тела, и наблюдает за идущим по пустому коридору блока интенсивной терапии доктором с недоброй ухмылкой. Это странное раздвоение преследовало его последние три четверти часа, пока он переодевался, путаясь в рукавах свежей сорочки, просматривал файлы историй болезни трех пациентов асептических боксов и сравнивал иммунные статусы. Выходило, что Кристина Новацки автоматически становилась предпочтительным экземпляром - высочайшая вирусная нагрузка, максимально возможное количество вирусной РНК при почти нулевой сопротивляемости организма и полном угнетении лимфоцитарного ростка. Но уровень гемоглобина был критическим, показатели кислородного насыщения крови низкими - и девушка могла просто не дожить до обещанного спасения.
Нет. Он знал наверняка, что пациентка не доживет даже до конца недели.
Это было фактом, почти аксиомой, для специалиста с его опытом столь очевидной, что он не пытался искать доказательства обратного. Утешать было некого. И незачем. Задача стояла иная.
Мартин Новацки ушел, пообещав сделать то, что нормальному человеку не под силу – но нормальные люди не охотятся на вампиров. Нормальные люди сейчас сидят дома, пьют чай с вишневым вареньем и слушают блок вечерних новостей.
С экрана хорошо поставленным голосом вещает инспектор полиции, предупреждая потенциальных жертв «пражского маньяка»: не выходить из дому в темное время суток в одиночестве, не останавливать попутные машины, не…
- Как известно, жертвами маньяков чаще всего становятся люди беспечные и уверенные в том, что с ними ничего подобного не случится… - синеватое лицо инспектора искажалось прозрачным стеклом блока интенсивной терапии, губы копа шевелились, как большие мучные черви, но голос из динамиков лился отчетливый и ясный…

Замигали зеленые светодиоды на электронном замке первого бокса – сидящий за столом санитар вскочил при его появлении.
- Вы мне не понадобитесь, можете идти, – Кислевский прошел мимо, набрал код доступа на замке второй двери – белые створки бесшумно разъехались, пропуская ученого внутрь. Пани Собеска методично раскладывала на операционном столике инструменты – асептически упакованные керамические иглы и цилиндрические силиконовые емкости для биосред. Три прозрачных цилиндра по пятьдесят миллилитров.
- Добрый вечер, Мария, - усталые глаза скользнули по лицу медсестры. Она тоже осталась на вторые сутки. Желающих проводить большую часть жизни в хосписе немного. Работа тяжелая, нет ни благодарных пациентов, ни их родственников с цветами и конфетами, ни морального удовлетворения от хорошо сделанной работы. Кровь, грязь, запахи гниения и смерти… Он знал, что у нее есть взрослая дочь, что она не замужем, но подробностей не знал и ими не интересовался. Адам никогда не задумывался о мотивах, по которым приходила сюда почти ежедневно эта немолодая уже женщина.
Но задумывался о том, что может послужить гарантом ее содействия. Или (как минимум) – молчаливого невмешательства.
- Пожалуйста, замените емкости. Мне нужно не менее трехсот миллилитров крови. От каждого пациента. Или… больше, - он пристально смотрел ей в глаза. Проще было сразу сказать – «я собираюсь убить ту, которая умрет через пару суток и без нашей помощи».

0

3

Мария имела привычку напевать за работой - у нее был низкий, грудной голос, от которого порой у мужчин по спине пробегал холодок. Даже сейчас, когда пани Марии пошел седьмой десяток. Она была той самой женщиной без возраста - все ее любовники были убеждены, что ей не больше пятидесяти, а она не слишком рвалась их разубеждать.
Но уже месяц пани Собеска не пела. Еще она почти перестала есть и спать, но это уже к работе не относилось.
- Добрый, пан Кислевский, - хотя на самом деле ничего доброго в этом вечере не было. В хосписе вообще очень сложно отыскать что-то доброе. По воспаленным глазам ординатора и дерганым, возбужденным движениям было видно, что и у него со сном не сложилось. В другой раз Мария бы непременно сказала что-нибудь по этому поводу, но теперь только равнодушно констатировала факт.
Под пальцами шуршали упаковки шприцов и в этом было что-то неприятное. А слова Кислевского, тягостно повисшие в воздухе, заставили пальцы неловко замереть над инструментами.
- Вы же... - слово "понимаете" осталось невысказанным. Конечно, он это понимал - и сейчас смотрел на нее изучающе, словно проверяя на реакцию. Пальцы пани Марии ловко захватили маленькие емкости и поместили обратно в контейнер с инструментами.
За большими пришлось сходить в лабораторию, и когда пани Собеска вернулась, доктор по-прежнему пристально на нее смотрел. Настолько пристально, что женщину передернуло.
Снова привычный шорох упаковок под пальцами.
- Мне стало бы гораздо легче, пан, если бы я точно знала, что помогаю вам в этом не напрасно.
У нее были свои причины помогать Кислевскому, причины веские, избавляющие от лишних моральных терзаний и сомнений в этичности своих действий. Но уверенность никогда не бывает лишней.

0

4

Кислевский молча принял из рук медсестры цилиндрические емкости по пятьсот миллилитров. Она вправе спрашивать. Идя на должностное преступление, он не мог сделать Марию сообщницей по незнанию, молчаливой соучастницей... Или - мог?
Организм сбоил, уставший мозг, всегда безупречный, как часы, работал за пределами возможностей. Анализ-синтез, причины-следствия. Руки двигались машинально, словно не человек – робот вскрывал упаковки, аккуратно крепил фиксы на тощих предплечьях пациентов, регулировал столбик давления – глаза следили за тем, как цилиндры наполняются темной венозной кровью, смещались правее – показатели на мониторах медленно ползли к критическим отметкам. Пульс. Давление. Параметры электролитного обмена. Четыреста миллилитров биосреды от первых двух пациентов.
Инъекция синтетического аналога норэпинефрина в завершение процедуры. Монитор мигал; цифры замирали в нескольких делениях от критических.
- Мария, фиксировать в журнале и в историях болезней проведение манипуляций забора не нужно, - Адам повернулся к медсестре, помогавшей ему беззвучно – но все еще ожидающей его ответа, - вы делаете это не напрасно... есть способ. Я хочу провести эксперимент и получить антитела к вирусу. Единственный путь, который может подтвердить или опровергнуть мою теорию – эмпирический. Для этого нужна кровь больного. Умирающего, с максимальной виремией. Много.
Рассказывать ей о вампире он не будет. Довольно одного сумасшедшего на отделение.
- Вы верите мне, пани Собеска? Так надо.
Кристина Новацки была последней. Они делали все четко – доктор и медсестра.
Частые капли стекали по стенке сосуда.
Как слезы. Кровавые слезы.
Сто пятьдесят миллилитров. Двести...
Тревожно замигали красные светодиоды. Пульс – двести сорок. Пароксизмальная тахикардия. Давление? Диастолическое на нуле. Пульс? Фибрилляция.
Слезы капали.
«Останови забор! – фиолетовые цифры на экране корчились в ужасе. - Останови!..»
Реанимационный набор... разряд. Еще разряд!
Асистолия.
Адреналин, атропин, чреспищеводня кардиостимуляция.
Асистолия.
Он методично повторял алгоритм сердечно-легочной реанимации. Время неумолимо утекало – речным песком сквозь высохшие пальцы.
Кривая электрической активности мозга вытянулась в струну. Тревожно запищали датчики электроэнцефалографии.
Она умерла.
Адреналин.
Кристина Новацки лежала на белой кушетке, безвольно свесив вниз тонкую руку, пальцы отливали синевой.
Слезы капали.
- Время смерти... Это тоже не надо фиксировать, пани Собеска... Продолжаем забор крови.

0

5

Мария молчала - просто делала привычную работу в непривычном разрезе этики. Она всегда была уверена, что находится здесь, чтобы помогать, а тут ррраз - и колода перетасована, карты розданы по новой и от их помощи срок жизни пациентов стремится к нулю.
"Фиксировать не нужно..." Пани Собеска поджала губы. Быть соучастницей ей не хотелось, да и кто бы захотел? Но сейчас уже выбор стоял по-другому - либо она помогает, берет на себя грех и становится соучастницей настоящего убийства, но дарит обреченным призрачный шанс на жизнь, либо первым делом, выйдя за дверь, пишет докладную записку, ограждая себя от всего этого ужаса и в хосписе продолжают один за одним уходить инфицированные.
"И когда-нибудь среди них окажется и она."
Мария сжала губы в тонкую ниточку.
- Не верю, - хотите откровенности, получайте, - Но, как видите, помогаю.
Выбор все еще был до тех пор, пока одна из жертв научного рвения Кислевского не вытянулась на своей кушетке жалко и равнодушно. Пани Собеску передернуло и она перекрестила остывающее тело. А потом - себя.
Это ведь она, и она тоже ее убила. Ради себя, ради надежды для себя она погубила невинную душу. Медсестра посмотрела на шприц, медленно наполняющийся темной, больной кровью с ужасом.
И продолжила помогать Кислевскому, испытывая к нему что-то между презрением и злостью. Шесть десятков лет она прожила как человек, а теперь ей приходится помогать высасывать последние капли жизни из обреченных.
- А что фиксировать? - равнодушный голос с хрипотцой, - Я не могу оставить журнал пустым. По часам - плановый забор крови. По пятьдесят миллилитров. И к тому же труп.

Шесть десятков лет жила как человек.
А теперь помогает жадно извлекать инфицированную кровь из еще не остывшего трупа, который мог бы быть жив. "Катажина тоже жива. И у нее может быть шанс. Если Кислевский не сошел с ума."
Женщина окинула оценивающим взглядом красноглазого, едва держащегося на ногах врача и покачала головой.

0

6

- Труп? – Адам вскинул на нее странно-светлые глаза; сузились зрачки, рефлекторно впитывая белое люминесцентное сияние настольной лампы, синева радужки подернулась холодком, - труп в криокамеру. Во внутреннем журнале сделаете пометку. Вы отвечаете за уведомление ближайших родственников о смерти пациентов?
Он мог не спрашивать. Он знал.
Кислевский учел все варианты развития ситуации, в том числе преждевременную смерть Кристины - как возможный исход, сделал копии видеозаписей с камеры наблюдения в боксе пациентки Новацки за последние несколько дней; он не мог просчитать только одного – непредсказуемости человеческого фактора. Человеческий фактор предстал перед ним в облике немолодой медсестры, прочесть и учесть которую оказалось сложнее всего.
Ученый не боялся разоблачения, мысленно моделируя ситуацию, позволяющую ему откреститься от любых, даже сомнительных обвинений, он уверен был в том, что руководство клиники с легким сердцем примет версию забора крови у трупа для научных исследований, благо, разрешения родственников покойника на изъятие биосред и органов трупа не требовалось. Камнем преткновения оставался факт смерти, скрыть который невозможно.
Его придется скрывать – от Мартина Новацки. До тех пор, пока он не исполнит свою часть работы.
- От вас требуется только одно, пани Собеска, - голос звучал холодно и отстраненно, - не сообщать матери и брату Кристины Новацки о ее смерти, пока… пока я не разрешу.
В пластиковый лоток посыпались отработанные инструменты. Туда же полетели тонкие, измазанные красным перчатки. Пальцы кисло пахли силиконом, ладони были влажными и липкими, он вымыл руки, чувствуя настоятельную потребность сунуть голову под холодную воду; алый сгусток напряжения пульсировал совсем близко, застила пряно-розовым глаза.
- Я ведь могу надеяться на такую... любезность? – Кислевский повернулся к медсестре, разглядывая ее в упор – изношенный фасад старательно штукатурили, Мария Собески не была женщиной без возраста. Она была отчаянно молодящейся развалиной. Он отчетливо понял это, как догадался, наитием, каким-то шестым чувством, что в ней есть та же трещина, что и в нем. Нецелостность, душевный излом, что-то темное, насильно втиснутое в телесную оболочку, грозящую лопнуть по швам.
Улыбнулся.
- Хотите кофе, Мария? Вы мне не верите… - легко констатировал он, - тогда почему помогаете?

0

7

Это все начинало дурно пахнуть. Слишком много условий и сложностей, слишком много подлостей - да еще и труп, пустым и равнодушным взглядом взирающий на них. Мертвые глаза во впавших глазницах почему-то беспокоили Марию, она даже не сразу сообразила, что именно ей не нравится.
Карие глаза девушки были совсем как у ее Катажины. Только у второй они были живые, насмешливые, теплые.
Пани Собеска, испытывая такую мерзость, словно ей предложили поцеловать жабу, закрыла глаза Кристины и уже через несколько секунд перчатки лежали в лотке, а сама Мария остервенело отмывала чистые пальцы.
Она не была брезглива, но словно пыталась откреститься от происходящего, отмыться, очиститься. Как будто вода могла помочь.
- И как скоро вы намерены разрешить? - голос медсестры словно вторил бесчувственному тону врача, - Подобная любезность может стоить мне работы, а я уже не в том возрасте, когда ее так уж просто найти.
Глупая совершенно вещь - возраст - о которой подобные Марии женщины говорить очень не любят, вполне могла бы сойти на истинную причину ее поведения. Могла бы - если бы она уже не согласилась помогать этому сумасшедшему, молча предоставив все условия для того, чтобы отправить Кристину на тот свет.
- Я не пью кофе. И вам не верю, - пани Собеска наконец-то нашла в себе силы оторваться от крана и вытереть руки стерильным полотенцем из контейнера, - Но раз уж помогаю, причина должна быть. Вот только вам ее знать не обязательно. Так что вопрос только в том, верите ли вы мне.
Медсестра тоже хмуро улыбнулась, правда, только губами. Выражение глаз осталось прежним - там читалась брезгливость.
А за спиной остывало тело невольной жертвы научного рвения Кислевского. Марии еще предстояло найти в себе силы отсоединить его от аппаратов и отправить в криокамеру.

0

8

Трое суток без сна, две трети из семидесяти двух часов непрерывного бдения - за столом у компьютера или над электронным микроскопом. Кислевский поморщился и потер затекшую шею. Организм протестовал, с каждым разом сокращая время действия стимулятора, мягкой лапой его охватывало оцепенение; Адам сморгнул и изумленно уставился на медсестру:
- У меня нет выбора, пани Собеска, - в присыпанных мелким песком усталости глазах плескалась легкая ирония, - кому-то я должен довериться, в противном случае ничего не выйдет. Да, я делаю вас сообщницей. Но сообщницей, идущей на подлог осознанно.
Он замолчал. Его не посещали догадки о причине, что толкает медсестру на содействие должностному преступлению, но он свято верил в то, что в любых побуждениях, праведных и неправедных, людьми движут два мощнейших стимула – любовь или корысть.
«Нормальными людьми, пан», - нашептал бес за левым плечом.
«Нормальными, обычными людьми, - согласился он с невидимым оппонентом, - Мария Собеска нормальна и обычна. Что еще нужно для того, чтобы увериться в ее молчаливой поддержке?»
- Я не хочу знать причину, которая заставляет вас помогать мне. Не сомневаюсь, она существует и она весома – мне этого достаточно, - Кислевский сгреб в карман халата тонкие черные пластины с видеозаписями, - мы будем держать в неведении Мартина Новацки до тех пор, пока он не приведет мне человека [не-человекa], который согласится на эксперимент. Если пан Новацки узнает о смерти сестры раньше, он может разорвать... контракт. Это сведет на «нет» наши усилия.
Контракт-на-словах. Подписанный чужой кровью.
Если Мартин Новацки узнает о смерти Кристины, сделка может сорваться. Люди примитивны в своих побуждениях. Мартином Новацки двигала любовь в нелепейшем ее проявлении - он жалел, он надеялся...
Адам уже не надеялся. Не любил. Им двигала одержимость.
- Как видите, я с вами предельно откровенен, Мария, - усталое лицо попеременно отразилось в трех зеркальных шкафах процедурной, пошло синеватой рябью, - надеюсь, вы все сделаете правильно. Ваша смена скоро заканчивается... Если хотите, я подвезу вас до дома. Если Мартин Новацки обратится к вам напрямую, желая увидеть сестру – направляйте его ко мне.
Кислевский кивнул и шагнул к двери, белые створки разъехались с тихим жужжанием, наполняя коридор мертвенно-белым светом.

0

9

"Так я вам и сказала причину", - со внезапным злорадством подумала Мария, удивившись этой эмоции. Злорадствовать у нее причин не было ровным счетом никаких. Только если горевать.
Ей сейчас было даже не интересно, что за человека должен привести брат умершей девушки - кто согласится на такие эксперименты и что с ним будут вытворять. Над этим пани Собеска задумается, уже открывая чуть погнутым ключом дверь от своей квартиры.
А пока что она проводила пустым взглядом Кислевского, бросив равнодушно: "Нет, благодарю, я доберусь сама."
"Благодарю" заменило "спасибо" в последние мгновения, когда Мария поняла, что вовсе не хочет желать этому человеку божьего спасения. Все это были эмоции негативные, и женщина едва ли могла сама понять, почему доктор, которому она взялась помогать, вызывает только их. "Очевидно, потому, что помогать ему не стоит."
Пани Собеска представила, с каким лицом ей придется врать этому самому Мартину, которого она сроду не видела, и вздохнула. А потом решительно повернулась к остывающему телу, надела новые перчатки и стала отсоединять приборы.

Эпизод завершен.

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив оригинальных сюжетов » Доноры и реципиенты. Ковенант. Эпизод 2