Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Венеция. Накануне побега


Венеция. Накануне побега

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

Карчери, через несколько дней после приключения Кьяры и падре Таддео, затем гостиница «Четыре сезона».

0

2

- Синьора Руццини навестил племянник, - сообщил Кьяре родитель, вытирая засаленным рукавом рот. В последнее время он чаще бывал пьян, чем трезв, а синьор Ломбарди все чаще случайно встречал Кьяру у двери в тесную комнатку, нарочито долгим, тягучим взглядом ощупывая фигуру – и в глазах его загорался маслянистый желтый огонек, как у кота, наблюдающего за оставленным без присмотра сливочником. В этот раз собутыльник Кьяццато пришел не один - рядом с ним сидел незнакомый молодой человек, стройный, сильно напудренный, без парика. Собственные волосы, ярко-рыжие, были собраны в хвостик затылке. Он немедленно вскочил, улыбнулся Кьяре уголком рта и отсалютовал бокалом.
- Ваше здоровье, синьорина, - проговорил новоиспеченный собутыльник синьора Брандуарди мальчишеским дискантом.
Стол был на удивление изобильным. Цыпленок, тушеный горошек, истекающий желтыми каплями жира баранья лопатка с медом, жареная рыба и устрицы.
- С-синьор Анджиоло… Руццини – моя дочь. Кьяра, - красные глазки родителя подернулись сентиментальной влагой, - единственное мое дитя, мое сокровище.
Фабьо криво ухмыльнулся. Стало ясно, что к явлению синьора Руццини-младшего он не имеет никакого отношения – более того, не испытывает по этому поводу должного восторга.
- Синьор Руццини был настолько любезен… - продолжил Кьяццатто, поглядывая на дочурку заискивающе, - что заказал в «Четырех сезонах» ужин на четверых.
- Вы праве гордиться такой дочерью, - быстро проговорил синьор Анджиоло, стремительно шагнув навстречу Кьяре и по-хозяйски поймав руку девушки для поцелуя, - не будет ли вам угодно присоединиться к нашему столу, синьорина Брандуарди?

0

3

Дни, последовавшие за ночным приключением на карнавале, Кьяра была задумчивой. Если бы синьор Брандуарди был чуточку более внимательным, то заметил бы, что не просто задумчивой, а гораздо более, чем всегда.
Сначала она, как совершившая не очень благовидный поступок (а как еще назвать самовольный побег на карнавал?) очень боялась разоблачения, которое, как ей казалось, могло возникнуть вдруг из ниоткуда, и страх был главным чувством. Это быстро прошло, и тогда нахлынуло гораздо более неприятное - разочарование. Она с досадой думала о падре Таддео, временами просто ненавидела его, временами - жалела, и вела бесконечные диалоги, правда воображаемые, потому что встреч старательно избегала - говорить с ним по-настоящему было для нее выше сил. К тому же совершенно бесполезно.
Вторым человеком, которого Кьяра избегала, был синьор Руццини. Ей казалось, что он все знает, и что происшествие должно его почему-то здорово повеселить.
Войдя в комнату, Кьяра увидела отца, опять нетрезвого, и нахмурилась. Потом - синьора Ломбарди, и нахмурилась еще больше. В последнее время тот зачастил, из-за чего синьор Брандаурди вообще уже почти никогда не был трезвым. Она хотела поговорить с ним и попросить не спаивать отца, но внимательные оценивающие взгляды синьора отбивали всякую охоту к серьезным разговорам.
- Спасибо, я присоединюсь, - Кьяра постаралась быть вежливой, хотя согласие у нее вышло хмурым и неприятным.
Она посмотрела на юного Руццини, потом на Ломбарди. Первый явно выигрывал у второго - у него не было скабрезного выражения лица, и вообще - лицо было свежее. Возможно, он не был ничьим собутыльником. Кьяре стало неловко за собственную невежливость. Она смягчилась и добавила:
- Присоединюсь с удовольствием.

0

4

Синьор Анджиоло поощрительно улыбнулся, освобождая место на стуле рядом собой. Небрежно сброшенная шляпа полетела в угол, на низкий столик. Когда-то это был ломберный столик, из лакированного бука, и принадлежал он семье Брандуарди. Сейчас он пылился в углу, погребенный под грудой вещей – шляпой тюремщика, перчаткой телячьей кожи с левой руки, песочного цвета, с крупным винным пятном на тыльной стороне, шейным платком Кьяцатто, стопкой салфеток и старой гравюрой – в силу возраста и неухоженности уже непонятно, что изображающей.
Фабьо кисло скривился.
Однако племянник синьора Руццини, казалось, не замечал недовольства своего визави.
Вино лилось рекой. Кьяцатто, бросив на дочь взгляд сентиментальной наседки, проглотил содержимое бокала одним махом.
- Сосуд блаженства… - тюремщик икнул и сладко зажмурился, - отменное кьянти, синьор, отменное. Откуда оно?
- Тосканское. Мой дядя… - сосуд блаженства мгновенно наполнился снова, - весьма признателен вам, синьор Брандуарди, за разрешение навещать его родственникам… хотя бы до суда. До которого, смею надеяться, дело не дойдет. Я позабочусь о толковом адвокате. Боюсь, синьор Руццини стал жертвой чужой зависти, интриг и ошибки дознавателей.
Ухмылка на самодовольном лице синьора Ломбарди приобрела сардонический оттенок.
- Говорят, его пасквили, порочащие честь и достоинство одного из высших чинов римской курии, в рукописных копиях разошлись по всей Ломбардии, Романье и Тоскане, и достигли ушей понтифика, - Фабьо посмотрел почему-то не на молодого человека, а на Кьяру, - Рим негодует.
- Доказано ли авторство пасквилей, - живо спросил Руццини-младший, обращая на синьорину Брандуарди не менее пламенный взгляд, - или это домыслы публики, охочей до скандалов?
Ломбарди замолчал, налегая на устриц.
- Могу я попросить свежую салфетку, синьорина? - Анджиоло повертел в руках испачканный соусом кусок батиста, и приподнялся, глядя на Кьяру в упор.

0

5

- Да, конечно.
Чтобы выполнить просьбу юного синьора Руццини, Кьяре надо было подойти к комоду, тому самому, что на пару с резным креслом так выбивался из бедной обстановки. К счастью, в его недрах нашлась пара чистых салфеток. Она протянула одну из них Анджиоло.
Нехитрое это действие вывело Кьяру из состояния легкой задумчивости. А может, она заметила внимательный взгляд нового знакомого.
- Выходит, синьор Руццини ни в чем не виноват? - спросила она. - И его скоро могут выпустить?
С одной стороны, она обрадовалась. И как ни стыдно это звучало, во многом потому что боялась, что Марко Руццини будет расспрашивать ее о карнавале и потом долго потешаться на тем, как все сложилось.
- Негодование оправдано, - согласилась с Фабио Кьяра, - но разве не будет справедливо, если оно будет направлено на того, кто в самом деле виновен? Я от всей души надеюсь, что синьору Руццини достанется по-настоящему хороший адвокат. Он достоин справедливости и великодушия.
Кьяра проводила взглядом опустошенный ее отцом бокал и не менее внимательно посмотрела на Анджиоло. Синьору Ломбарди такие взгляды посылать было бессмысленно, и она от всей души надеялась, что молодой Руццини окажется более понятливым и великодушным.
В новом знакомом определенно было что-то притягательное, хотя Кьяра совершенно не могла бы объяснить, что именно. И это что-то почему-то было легким и веселым и потому напоминало о карнавале. И еще Кьяра подумала, что это обязательно бы вызвало неприязнь в Таддео, и это ей тоже понравилось.

0

6

- Я тоже на это надеюсь, синьорина, - Анджиоло Руццини шагнул навстречу Кьяре, на секунду загораживая ее от мрачного взгляда Фабьо и сентиментального – родительского. Испачканную салфетку он по-прежнему держал в руке. Кусок ткани, на первый взгляд небрежно скомканный, был сложен вчетверо. Он протянул ей руку, разжимая ладонь – из-под края салфетки показался уголок плотной бумаги.
На карточке с вензелем и аккуратно выведенным именем ее обладателя – снизу, наклонным почерком было выведено торопливое: «Нам нужно поговорить! Пожалуйста!»
- Благодарю, синьорина! – через мгновение гость снова оказался за столом, расправляя свежую салфетку, и уже не глядя на Кьяру. Ни звуком, ни жестом он не дал понять, что услышал и понял ее, однако услышал. Взгляд быстрых светлых глаз обратился к хозяину.
- Синьор Брандуарди!
- А?.. – Кьяцатто дернул головой, словно застоявшаяся лошадь, и помотал ею из стороны в сторону, - р-разумеется, еще вина.
Фабио торопливо поднялся и потянулся к следующей бутылке, стоящей в углу, за грудой шляп.
- Вино закончилось, синьор, - с сожалением сообщил Руццини-младший, перехватывая новый «сосуд блаженства». Двигался он изящно и стремительно, словно пританцовывая, - я пошлю за ним в гостиницу слугу… позже. У вас был тяжелый день. Вы устали. Позвольте, я помогу вам добраться до спальни.
- Да-а? – разочарованно протянул тюремщик, однако сопротивляться не стал, тяжело поднялся, покачнулся, ухватившись за руку добровольного помощника, - что ж… продолжим позже. В-весьма… весьма рад з-знакомству, синьор Руццини. Раз-зз… разумеется, всегда готов пойти навстречу…
Ломбарди замер, словно каменное изваяние, проводил взглядом скрывшихся за дверью хозяина и гостя, и повернулся к девушке с кислым выражением на холеном лице.
- Ваш отец нашел нового приятеля, синьорина… По виду – проходимец. Это семейное.
Фабьо воровато оглянулся. Бормотание Брандуарди сделалось тише, потом его вовсе не стало слышно. Синьор Ломбарди кошачьим движением стек со стула и сел рядом с Кьярой.
- Послушай… Я все про тебя знаю. Мне сказала Карлотта. Ты брала у нее платье… Бедняжка… Пришла бы ко мне – я купил бы его тебе. Не одно. Новое платье, туфли, накидку на меху, - он протянул руки, поймав ее пальцы в свои. Руки у него были холодные и влажные, как у лягушки, пальцы слегка подрагивали. Над верхней губой выступили мелкие бисеринки пота, - ты глупышка, Кьяра. Тебе стоит только захотеть…

0

7

Увидев торчащий уголок бумаги, Кьяра поскорее взяла салфетку и, аккуратно приподняв ткань, пробежала записку глазами. То ли синьор Руццини смотрел очень выразительно, то ли ее теперь все время тянуло на приключения, то ли она не посчитала нужным отказывать сразу, но она коротко кивнула.
- Значит, ужин из "Четырех сезонов"? - получилось немного невпопад, но главное сейчас было быть понятой тем, кем надо. - Говорят, что там накрывают не раньше полудня.
Она скомкала салфетку и поскорее запихнула ее в ящик комода, хранящий грязное белье, после чего присоединилась опять к ужинающим.
Под взглядом Фабио аппетит куда-то пропал, к тому же ей было теперь интересно, во что она ввязалась. Кьяра почти не ела, а больше косилась на нового знакомого, и не могла не одобрять его поведения.
Сначала она делала вид, что не видит синьора Ломбарди, и его остроту про нового собутыльника пропустила мимо ушей, хотя у нее почти вырвался вопрос "Вы ревнуете папу? Не волнуйтесь, синьор Руццини не похож на собутыльника".
Но она всегда старалась говорить с синьором Ломбарди как можно меньше, и только если хранить молчание было уже совсем неприлично. У него и так был всегда очень многозначительный вид, при любом обращении к нему становящийся совсем маслянистым и противным.
Кьяра неприязненно подвинулась, когда тот сел совсем рядом с ней. Еда на тарелке была и так почти нетронутой, а теперь, после признаний синьора Ломбарди, очередной кусок и вовсе застрял, и она закашлялась.
- Карлотта была с вами очень откровенной. Она старалась для вас, - такого прямого предательства Кьяра не ожидала. - Вам стоит обратить внимание на ее старания. Она оценит и платье и накидку.
"Стоит только захотеть..." Кьяра была еще не очень искушенной в вопросах желаний, но совершенно точно знала, что синьор Ломбарди с ними никак не согласуется. Что вообще мало что или кто в этой жизни находится так же далеко от них.
- Не трогайте меня, пожалуйста, - Кьяра брезгливо дернула свою руку, горло свело судорогой. - Я согласна быть глупой. Очень глупой. Но только не умнеть с вашей помощью.

0

8

Он был настойчив. Вино придало ему развязности; ощущение, что появившийся племянник Руццини представляет какую-то угрозу его планам на Кьяру отравляло терпкую сладость кьянти; он не отпустил руку, пригибая ее книзу и наклоняясь еще ближе. Сверху Фабьо видел, как колышется тень на ее груди в такт биению сердца, он представил ее обнаженной, представил, как он касается ее, и у него перехватило дыхание.
- Если бы мне нужна была Карла, я разговаривал бы с Карлой, - отчеканил Ломбарди, и в глазах у него мелькнуло что-то змеиное, - я хочу тебя. Послушай… я не поверю, что ты была на карнавале одна. Если это была не Карла - значит, мужчина. Ты ведь не отказала ему? Почему отказываешь мне? Он заплатил? Я заплачу больше, - его голос упал до торопливого шепота, - ты напрасно ломаешься, Кьяра!
- Я определенно слышал, что синьорина Брандуарди просила оставить ее в покое, - Анджиоло Руццини стоял, привалившись к дверному косяку и небрежно улыбаясь – только глаза оставались серьезными, - у вас проблемы со слухом, синьор Ломбарди?
Фабьо вздрогнул, как от удара, и медленно обернулся. Несколько секунд молодые люди молчали, потом Ломбарди нехотя выпрямился и отпустил руку Кьяры.
- Мне пора, - не разжимая зубов, пробормотал он, - и вам… наверняка, синьор Руццини.
- Полагаете? Что ж, ради спокойствия вашего и синьорины, - Анжиоло танцующей походкой приблизился к девушке, - был рад знакомству, синьорина Брандуарди, - сообщил он, глядя на Кьяру в упор, и в странно-светлых глазах его снова плясали чертики, - надеюсь, вскоре я смогу вернуться с хорошими известиями. Завтра же я постараюсь переговорить с адвокатом.
Ломбарди хмыкнул.
- Только после вас, синьор, - дурашливо изогнувшись, он поклонился Кьяре и посторонился, пропуская вперед Руццини-младшего.
«Завтра, в «Четырех сезонах», после полудня. Ты ведь поняла меня, Кьяра?»

0

9

Остаток вечера Кьяра провела в полной тишине, нарушаемой только музыкальным храпом синьора Брандуарди: несмотря на понимание Руццини-младшего, благодаря которому возлияния закончились совсем рано, выпитого хватило с лихвой, чтобы тюремщик погрузился в сон, больше похожий на забытье.
В комнате по-прежнему было бедно. Из окон по-прежнему несло рыбой. Кьяра убирала со стола, заботливо накрывая остатки щедрого подарка, принесенного из "Четырех сезонов" и убирая их в темный и поэтому самый холодный угол комнаты, где для этих целей стоял расшатанный табурет, при любом движении издававший жалобные звуки.
Все это время она перебирала в голове подробности минувшего вечера. При воспоминании о синьоре Ломбарди ее передергивало. Тогда она так растерялась, что ее спасло только появление Анджиоло Руццини. Теперь она придумывала, как ей следовало ответить собутыльнику отца, чтобы он все понял и больше никогда к ней не приставал.
- У вас нет таких денег, чтобы оплатить собственную непривлекательность, - гордо заявила она комоду, укладывая в него скатерть.
Кьяра понимала, что никогда бы не осмелилась произнести эту фразу вслух, потому что она была чересчур смелой и потому что сама она подслушала ее на улице, от громко разговаривающих женщин известного рода деятельности. Даже обращаясь к комоду, синьорина Брандуарди покраснела. Потом рассердилась на собственное смущение и повторила фразу еще. Ей показалось, что во второй раз вышло убедительнее.

***

На следующее утро решение синьорины Брандуарди пойти в "Четыре сезона" не только не уменьшилось, как можно бы было ожидать, но стало еще крепче.
Ей, конечно, было любопытно, о чем же хотел поговорить с ней Руццини-младший, и желание это было тем сильнее, что казалось безопасным. Синьор этот был непохож на синьора Ломбарди и некоторых других синьоров.
И еще он не был похож на всех, с кем Кьяра виделась каждый день.
А ее тянуло ко всему, что было не похоже на ежедневность.
Как к падре Таддео.
Но о падре она старалась не думать.
Утром отец был обычным, то есть немного вялым, немного больным и очень виноватым. Он смущенно глядел куда-то вбок и дышал в сторону, как будто от этого Кьяра могла забыть, каким он был вечером. И - что было самое главное - ни о чем не спрашивал и ничего не требовал. Он ушел рано утром, и до полудня не должен был появиться даже ненадолго.
Кьяра надела свое лучшее платье - к предательнице Карлотте она, конечно, уже за нарядом не пошла - бледно-зеленое со скромной, но отделкой по рукаву и вороту. И причесалась гораздо тщательнее, чем обычно. Было бы красиво, если бы можно было украсить голову хотя бы одним цветком, но об этом нечего было и думать.
Предвкушая встречу, она совершенно не подумала, как будет держаться в "Четырех сезонах". Она представляла себе, что просто откроет дверь, войдет и увидит синьора Руццини.
Дверь она действительно открыла и сделала несколько шагов, после чего обнаружила себя стоящей посреди большой залы, заставленной столами, занятыми обедающими знатными синьорами. Было темно, душно и тесно, при этом откуда-то явственно дуло. Тяжело пахло духами, пролитым вином, жареным и подгорелым. Кто-то посмотрел и отвернулся, кто-то задержал любопытный взгляд.
- Вы кого-то ищете, синьорина? - донеслось неожиданно справа от локтя. - Вы пока сядьте, подумайте.
За писклявым предложением последовал неприятный пьяный смех. Кьяра отшатнулась, растерянно оглядываясь.

0

10

- Ты бы занимался своими девочками, Беппо, - послышался сзади чей-то голос. Его обладательница выдвинулась из полумрака подобно флагманскому крейсеру, и все, кто находился поблизости, казалось, съежились и уменьшились в размерах. Хозяйка гостиницы была вдовой и женщиной выдающейся во всех смыслах. Почти шести футов ростом и не менее ста килограммов весом, с необъятным бюстом и сочным густым басом, черноволосая и черноглазая, Бьянка Туччи не знала отбоя от поклонников, равно желающих прибрать к рукам и доходную гостиницу, и ее хозяйку.
Бьянка смерила задумчивым взглядом вошедшую, поправила белый хрустящий чепец, наметанным глазом определив девушку как «приличную, но бедную» (впрочем, здесь был бы уместнее союз «и»), и неожиданно улыбнулась, оскалив крепкие белые зубы.
- Вы, синьорина, не бойтесь. У меня заведение приличное. Шлюхи, игроки, карманники – это не про «Четыре сезона». У нас все больше богатые путешественники останавливаются, адвокаты, музыканты, поэты. Недавно племянник сиенского архиепископа почтил гостиницу своим присутствием и оставил благодарственную запись в книге постояльцев. Синьору понравились сардины, жареные на решетке в виноградных листьях. Если пожелаете, я велю приготовить для вас и вашего брата. Вы ведь к брату пришли? – громогласная Бьянка понизила голос, - одиннадцатый номер на втором этаже, лестница справа.

0

11

Кьяра могла бы сказать хозяйке, что за игроками, карманниками и прочими сомнительными личностями - это как раз к ней, в Карчери. И еще что многие из них до того, как попадают в тюрьму, считаются богатыми путешественниками, адвокатами, музыкантами и поэтами, а иногда даже носят и по нескольку из этих званий. Вот как синьор Руццини, например. Но вдаваться в такие подробности синьорина Брандуарди, конечно не стала, потому что это была бы совсем лишняя откровенность, несмотря даже на то, что у Бьянки был достаточно внушительный вид для того, чтобы хотелось тот час же признаться ей во всем. По крайней мере Кьяра под ее взглядом несколько оробела и поправила платье.
- К брату? Я? - полувопросительно протянула она, как будто хозяйка могла точно ответить на вопрос, и спохватилась. - Да, к брату... конечно, к брату. Я немного растерялась и не сразу поняла... Я пойду к нему... нельзя задерживаться. Совсем нельзя, поэтому и виноградных листьев не надо...
Кьяра сделала несколько шагов, пятясь, потом развернулась и поспешила к лестнице.
Поднимаясь наверх, она подумала, что, должно быть, очень глупо вела себя. Как будто задумала что-то плохое или неприличное, и ее могут разоблачить. На самом деле так и было, но хозяйка этого точно не знает.
А подойдя к двери и постучав, она опять спохватилась.
Что какая-нибудь другая девушка в Венеции тоже может идти к "брату", или даже к брату.
И еще неизвестно, кто ее сейчас встретит.

0

12

Комната была небольшой, но чистой. Узкая «походная» кровать, приличествующая более солдату, нежели аристократу, комод с зеркалом, два низких полукресла, одно из которых занял небрежно брошенный на него вишневый камзол, и письменный стол со стулом в углу. На столе лежали наполовину исписанный лист бумаги, очиненное перо и раскрытая бронзовая чернильница.
- Не удивляйтесь, синьорина Брандуарди, - Анджиоло стоял, повернувшись к входной двери спиной, и наблюдал за кем-то в окно. Когда Кьяра вошла, он не обернулся, - я описал вас хозяйке и попросил, чтобы она отправила вас ко мне в номер немедленно. Меньше любопытных глаз. Я не хотел бы… да и вам нежелательно, чтобы нас видели вместе. Подойдите сюда, Кьяра. Видите? Кошка на соседней крыше, у дымохода. И три кота, чуть ниже, на почтительном расстоянии. Даже сквозь закрытые окна я слышу их песни. Это весна. Начало брачных игр. Что-то витает в воздухе… Вы не могли не почувствовать… Вы были на Пьяцце Сан-Марко, - он не спрашивал, а утверждал, продолжая говорить быстро и страстно, и обернулся к ней лицом, - вы не можете не помнить запах свободы. Жженый сахар, водоросли, кедр, сладкий запах рисовой пудры и тяжелый, мускусный – мужского пота. Запах торопливой любви за колоннами Святого Теодора. Вы не можете не помнить запах и вкус азарта – вкус кьянти; воздух становится таким плотным, что его можно резать ножом, одно мгновение – и вы королева собственного маленького мирка, вы восседаете у теплой каминной трубы, а поклонники поют страстные канцоны у ваших ног… и лишь вам решать, с кем вы проведете эту ночь.
Без пудры, кармина и сурьмы оно выглядело бледным, почти прозрачным, с россыпью едва заметных веснушек – и очень молодым. Темные глаза смеялись.

0

13

"Как он похож на своего дядю", - подумала Кьяра. - "Мужчины с фамилией Руццини всегда сбивают меня с толку".
Под "похож" синьорина Брандуарди подразумевала отнюдь не овал лица, глаза или высоту лба, а манеру вести беседу - молодой Руццини, как и старший, умел говорить о неприличном так, словно болтал о разнице между запеченной бараньей лопаткой и заливным из раковых шеек. Никогда раньше Кьяре не казалось, что разговор о кошках может быть таким пикантным.
Она стояла у окна, рядом с Анджиоло, потому что, разумеется, доверчиво подошла к нему, совершенно не думая о том, куда повернет разговор.
И он еще просил ее не удивляться!
Кошка в окружении трех котов чувствовала себя не в пример увереннее, чем Кьяра. В разыгрывающейся на крыше сцене - три и одна - синьорине почудился какой-то намек. Она покраснела, повернулась к окну спиной и уставилась в противоположную стену. И все-таки был намек или нет? Или она успела стать такой испорченной, что ей кажется уже бог весть что там, где ничего нет и в помине.
Впрочем, она лукавила сама с собой. Сбитой с толку она сейчас была гораздо меньше, чем во время первого разговора с Марко Руццини, и во время второго, и даже во время последнего - того, который был еще до карнавала.
"Вы тоже знаете про карнавал", - Кьяру это не очень удивило, ведь Фабио Ломбарди вчера был не очень осторожным и говорил шепотом, который нельзя было счесть достаточно тихим для каморок Брандуарди.
- И ничего подобного на карнавале не было, - запротестовала Кьяра; она снова вспомнила разочарование карнавальной ночи, и чувство это было таким острым и резким, что она почти разозлилась на Анджиоло за его "красивую ложь". - Все это так, но и не так. Сначала все идет прекрасно, пока вы не подпускаете карнавал слишком близко, а потом вас пытаются обмануть, ограбить, впутать во что-то, а выбранный для счастья момент... ему не суждено состояться из-за чьей-то трусости.

0

14

- Ваш спутник разочаровал вас, - не нужно быть провидцем, чтобы почувствовать, услышать, как завибрировал воздух в горле, в легком дрожании пальцев увидеть разочарование, в звуках голоса – нотку горечи.
Анджиоло улыбнулся.
- Не отворачивайтесь, синьорина. Вас разочаровал один человек – не карнавал. Карнавал у вас в крови… вы слишком живая для затхлого мирка, мирка-склепа, где один день похож на другой, как пара чулок. Вас разочаровал человек. Найдите другого.

Синьор Руццини-младший отошел от окна и уселся в кресло, скрестив ноги. Носок туфли нетерпеливо постукивал о хлипкую дощечку пола. Доска тонко поскрипывала.
Тинь-тон.
- Не нужно подпускать к себе слишком близко. Нужно уметь подманивать… ставить силки. Тогда вы не добыча, не жертва. И даже не приманка. Вы – охотник, – молодой человек замолчал, губы его непроизвольно сморщились и сложились в легкую улыбку, - вам нужен учитель. Подойдите.

0

15

Разочаровал... разочаровал... Кьяре показалось, что это слово слишком легкое, чтобы подходить для того, что испытала она. Требовалось другое, гораздо более сильное, эмоциональное и горячее.
Как странно, что время шло, а чувство это не становилось слабее, а словно переходило из одного в другое. Она меньше злилась на Таддео, меньше обижалась, потому что злость и обида предназначались теперь не только священнику, но и кому-то или - скорее - чему-то гораздо большему. И Кьяре теперь хотелось совершить что-нибудь, что принудило бы священника понять и признать, что он ошибся. Синьорина Брандуарди плохо понимала, в чем именно он должен бы был раскаяться, и не смогла бы ответить на вопрос, в чем же именно падре Таддео ошибся - по крайней мере, сделать это просто и коротко.
Но это и не было важным. В ее снах и дневных фантазиях к ней приходил священник, и смотрел на нее не только с восторгом, но и с болью осознания собственной неправоты. Сама Кьяра видела себя неизменно прекрасной, в блеске и роскоши, а Таддео - с неловкой улыбкой, раздавленного и совершенно погребенного под осознанием собственной ошибки. Она снисходительно и равнодушно улыбалась ему, как старому и доброму, но прочно забытому посетителю из прошлого. Из тех, которых сложно вспомнить. И Кьяра чуть смущенно, прося извинить себя, улыбалась ему, подносила руку ко лбу, силясь вызвать воспоминание, и потом, еще больше смущаясь, говорила: "Ах это вы? Да-да, конечно. Так неудобно".
Сладость грез обрывалась тем, что дорога туда, где были "блеск и роскошь" была от Кьяры столь же далека, как стремительно удаляющийся в небытие день карнавала.
- Другого?
Молодой Руццини вел себя откровенно, но Кьяра чувствовала себя все увереннее и увереннее. Странно, но его развязность и прямота смущали ее гораздо меньше и были как будто естественнее. Вот и теперь Кьяра не чувствовала никакого страха, и спокойно подошла к Анджиоло.
- Вы же не намекаете, что... - она нервно усмехнулась, - что мне следует с радостью ответить на предложение синьора Ломбарди? И не собираетесь учить меня, как сделать его своей дичью?

0

16

- Нет, я говорю не о синьоре Ломбарди, - фыркнул Руццини-младший, щелчком пальца отбрасывая картонную фигурку незадачливого поклонника синьорины Брандуарди в дальний угол сундука.
Он чувствовал ее разочарование почти физически. Уже не столь сильное, каким оно было в день карнавала, слегка посеревшее, присыпанное пеплом – листок смятой писчей бумаги с бледно-фиолетовыми чернильными разводами.
Словно кто-то невидимый подошел близко и толкнул мягкой лапой в грудь.
Анджиоло улыбнулся – мягко, чуть грустно.
«Мне жаль, что я причиняю тебе боль».
- Позвольте, я угадаю, - это было несложно. Кьяра была слишком юной и неискушенной – ее лицо - открытая книга для всякого, кто видел немного больше. Ее черты, правильные, аристократически тонкие, вырезанные умелым мастером, дышали детской еще наивностью, но в глазах цвета меда плескалось знакомое Анджиоло чувство.
Желание любви.
- … Вы были с другом… возможно, другом детства, который привык воспринимать вас кем-то вроде младшей сестры. Вам хотелось большего. Вы не понимали, и не могли понять природу того смутного беспокойства, что владело вами последние недели… месяцы, но физически ощущали его. Вам казалось, что вы достаточно уверены в себе и в нем, чтобы сделать шаг вперед, и вы сделали этот шаг… в пустоту.
«Мне жаль, что ты переживаешь это вновь. Но так нужно».
Он стояла перед ним, сжимая побелевшие пальцы в кулаки, и по-детски пухлые губы кривились в недетской, нервической усмешке.
- Вам больно. Здесь, - теплые пальцы коснулись простенького кружевного корсажа.

0

17

- Не с другом, - упрямо начала отрицать Кьяра, - ни с каким не другом детства.
Она вздрогнула от того, что Руццини дотронулся до нее, неожиданно и с какой-то совсем невероятной свободой. Так легко, пожалуй, не получилось бы даже у его дядюшки. Как будто он искренне считает, что в этом нет ничего неприличного, что это так же естественно, как здороваться. Кьяра поспешно отвернулась, а то ей тоже уже начало казаться, что в действиях молодого человека нет ничего странного.
- У меня нет никаких друзей детства. Совсем, - добавила Кьяра, чтобы ее заверение звучало правдоподобнее.
Падре Таддео и впрямь знал ее совсем недавно, но... Тут синьорина Брандуарди похолодела от мысли, что пусть даже синьор Руццини ошибся в деталях, но угадал в главном, в чем и сама она не разобралась до конца. До этого она думала, что была для Таддео искушением, которое он с честью преодолел и теперь наверняка гордится этой победой. Теперь же закралась мысль, что даже искушением она не была, а всего лишь... ну да, просто маленькой сестренкой. Она вспомнила, как Таддео держал себя с ней, и теперь ей совершенно точно казалось, что она все понимала неправильно, что в его отношении было только что-то братское, если не сказать - отеческое. И он был так потрясен ее почти-признанием, таким очевидным чувством, что ничего не сказал, чтобы не ранить ее. Благородно оставил в неведении и сбежал.
Новое открытие обрушилось на Кьяру со всей силой неожиданности. Уязвленная и подавленная, она, уже не сдерживаясь, опустилась на колени прямо на пол, закрыла лицо руками и горько разрыдалась.
- Я ненавижу, ненавижу его, - она задыхалась. - Даже больше, чем синьора Ломбарди.

0

18

Анджиоло инстинктивно подался вперед, протягивая руки – неизвестно, сколько в этом движении было от расчета, сколько от искреннего сочувствия.
«Наверное, от сочувствия все-таки больше», - мелькнула в голове мысль, поразившая «племянника» своей нелепостью, мелькнула и пропала, уступив место жалости.
- Не сидите на полу, - он обнял ее за плечи и попытался поднять ее – это оказалось сложнее, чем представлялось на первый взгляд. Кьяра сжалась в комок, судорожно сведя локти; чтобы поднять ее силой, потребовался бы кто-то покрепче, чем изящно скроенный «синьор Руццини».
- Не сидите на полу, - зачем-то повторил он, и опустился рядом, оставив попытки помочь ей встать. Из-под двери тянуло сквозняком, по полу скользили тени – в окно взглянуло тусклое полуденное солнце, разделив струганные сосновые доски на квадраты.
Она вся была – в клетку, образованную осколками света. Он взял ее руку и отвел от лица. Пальцы вздрагивали.
Зажмуренные глаза.
Искривленные губы. Нежные, персиковые краски щек.
Что ты видела в жизни, девочка?
Он пожалел тебя, этот неведомый друг… это ли повод ненавидеть?
- Не плачьте, Кьяра, - повинуясь какому-то странному порыву, еще не думая, что делает, он провел пальцами по скуле, вытирая соскользнувшую с ресницы слезу, - не нужно. Он не стоит ваших слез. Будут другие.
«И новые слезы».
Слезы текли из-под мокрых пальцев ручьем, и его рука скоро стало влажной, а у нее на подбородке повисла мутная капля.
Его губы коснулись ее осторожно и бережно. Она была соленой.
Сладкой.
Манящей.
- Ш-шш… Тихо.

0

19

Кьяре не так часто доставалось сочувствие. Особенно такое прямое и откровенное.
Прямота была принята ею за доказательство искренности.
Она подалась вперед и порывисто обняла Анджиоло, как могла бы прижаться к отцу, брату или любимой подруге. Объятие получилось совсем не таким, какого она ожидала - синьор Руццини оказался гораздо худее и уже, чем, по представлениям синьорины Брандуарди, должен был быть мужчина, даже очень юный.
Впрочем, рассуждать и думать у нее времени не было, поэтому удивилась она скорее неосознанно, даже не поняв, чему именно.
Зато, когда человек так близко, но при этом не видишь его лица, с ним легче разговаривать и проще быть откровенным.
Хотя куда уже еще откровеннее.
- Другие... - Кьяра тяжело всхлипнула и замотала головой, насколько это было возможно в ее положении. - Никаких других не будет.
Она была в этом уверена, и прозвучало это твердо и непреложно, почти как обет. И потом продолжила говорить, все так же твердо, как говорят хорошо обдуманные вещи, в которых давно себе призналась.
- Я больше никогда не буду ни к кому так относиться. Никогда-никогда. Любовь - это очень глупо. От нее только больно и ничего больше. Пусть любит кто-нибудь другой. Мне нужно только одно - уйти из Карчери навсегда. Для этого нужна не любовь, я теперь это точно знаю.

0

20

- Для этого нужна… смелость, - улыбка скользнула по губам «синьора Руццини». Кьяра ее не видела, она продолжала сидеть, уткнувшись подбородком в плечо неожиданного «утешителя», и его сорочка тоже была влажной – от слез, - смелость, которой – я не сомневаюсь – у вас достанет.
Пальцы скользнули по мокрой щеке – в этом жесте не было ничего покровительственного или панибратского - только нежность, легкое, почти неслышное касание. Он освободился и легко поднялся – пружинисто, словно пританцовывая, с тем же изяществом, с каким он двигался в столовой синьора Брандуарди в Карчери, он подошел к сундуку и откинул крышку.
Из недр сундука горько пахло лавандой, мускусом и слежавшейся тканью.
Промокшую сорочку он снял, отшвырнув в угол. Белая, почти прозрачная кожа над корсетом сияла в лучах солнца, в столбиках света плясала пыль, узкие лопатки были слишком хрупкими, чтобы принадлежать мужчине… даже юноше. Анджиоло обернулся и протянул сидящей на полу девушке руку.
- Вставайте, синьорина.

0

21

Смелость... Сейчас Кьяре казалось, что смелости в ней хватит на нескольких синьорин. Она была на карнавале, она не побоялась пойти там за незнакомым человеком, она играла в кости среди непонятных людей, она решилась на признание, на то, чтобы после всего это вернуться домой и вести себя так, будто ничего не произошло. И она, кстати, сегодня не побоялась придти сюда, к неизвестному ей синьору Руццини, и подняться в "одиннадцатый номер на втором этаже, лестница справа".
Долгое перечисление про себя дало приятные плоды. Слезы перестали течь, вместо неизбывного горя она почувствовала тайную гордость, и даже воспоминание о неприятностях оказалось окрашено в легкие оттенки самолюбования.
Ей стало немного стыдно, что она так рыдает, сидя посреди комнаты, наверняка вводя ее хозяина в смущение, недоумение и тайное желание сделать все, чтобы истерика закончилась.
Наскоро вытерев слезы руками, а руки - о подол платья, она, повинуясь призыву синьора Руццини, повернулась к нему с намерением протянуть ему руку и... замерла. Рука, дрогнув, так и не поднялась. Кьяра ойкнула и широко распахнула глаза. Невозможно было ошибиться, что перед ней не синьор.
Сначала ей показалось, что синьор Руццини успел каким-то образом покинуть комнату, а потом в ней так же непостижимо оказалась незнакомая женщина. Но беглый взгляд на панталоны не оставлял сомнения, что никакой волшебной подмены не было.
- Я... я сама встану, синьор... синьорина... синьора... - Кьяра, неловко пошатываясь, поднялась с пола. - Вы... зачем вы так?

0

22

- Синьора, если вам угодно, - недавний «синьор Руццини» порывисто шагнул вперед, приблизив смеющиеся глаза к лицу своей визави. Блестели белые зубы. Сквозь неплотный слой пудры, размытый слезами Кьяры, сияла бледная кожа, - вы… скандализированы? Меня зовут Анджиола… Руццини. Я племянница Марко Руццини.

Анджиола Руццини росла сорванцом. Ее интересовали лошади, шпаги, пистолеты и дуэли – более, чем вышивка и платья. В день шестнадцатых именин мать застала дочь с племянником управляющего венецианского банка. Рано проявившаяся склонность к авантюрам заставила родителей поскорее пристроить строптивицу замуж. Муж, человек степенный и весьма обеспеченный, из «нуворишей», прельстился не столько худыми ключицами шестнадцатилетней рыжеволосой наяды, по-детски угловатой и порывистой, сколько звучным именем и перспективой породниться с одним из старейших домов Венеции (пусть и не самой значительной ветвью семейного генеалогического древа). Увы, расчеты себя не оправдали. Звучное имя принадлежало дьяволенку. Новобрачная сбежала назавтра после венца, прихватив с собой подаренные к свадьбе украшения и одного из лучших скакунов из городской конюшни супруга. Одновременно с ней из города исчез синьор Паззолинни, племянник банковского управляющего, и круглая сумма денег из банковских хранилищ. Впрочем, мало кто сумел связать воедино для этих происшествия. Новоиспеченный муж, несколько сконфуженный произошедшим, сообщил знакомым, что отправил молодую жену в деревню, «поправить здоровье», а сам тайно пытался навести справки о беглянке, но не особенно в этом усердствовал, удовлетворившись клятвенными заверениями убитых горем родителей о протекции его нового торгового предприятия в приемной дожа – тем дело и ограничилось. Следы юной авантюристки потерялись в Тоскане, где, как утверждали одни, ее видели в обществе смуглого черноволосого синьора, отправляющегося из Неаполя в Вену, а другие – в компании богатейшего баварского князя, совершающего путешествие по Северной Италии.

- … так или иначе, скоро меня перестали искать, - улыбнулась Анджиола, - а нашел меня тот, чье имя добропорядочные потомки Чезаре Руццини предпочитали не называть, дабы не запятнать репутацию дома упоминанием об одном из самых скандальных его сыновей. Мой… дядя. Вы слышали о паршивых овцах в семейном стаде? В этом мы с ним похожи. Он презирает условности и отвергает авторитетные мнения. Я была девчонкой - а скандалы уже преследовали его. Он смеялся над старым архиепископом, который едва передвигался под тяжестью собственного живота, но еженощно к нему в спальню бегали молоденькие мальчики-служки. Он говорил об этом вслух. Он писал хлесткие сатиры на местные нравы и грешил с изяществом, вызывавшим у меня бешеную зависть. Он увез графиню Арнольфи, юную жену престарелого флорентийца, в его загородное имение, дабы продемонстрировать опыты со столоверчением и предсказанием будущего – семья несколько лет была бездетна, и граф беспокоился о перспективах рода. Синьор Руццини после сеанса с уверенностью заявил, что молодая графиня понесет в ближайшее время - ему было видение. Через девять месяцев ранее безуспешно пытавшаяся зачать графиня родила здорового наследника. Граф прослезился. Флоренция хохотала и рукоплескала виртуозности его обмана. Я решилась. Я осталась мужчиной – это дало мне свободу передвижения, чувство инкогнито и несколько восхитительных приключений... об этом я как-нибудь расскажу вам. Марко Руццини стал для меня всем. Он заменил мне рано ушедшего отца. Он не пытался изменить меня, - рыжеволосая авантюристка глубоко вздохнула, и улыбка ее увяла, - я видела его сегодня. Тюремные стены делают свое черное дело. Он уже немолод, здоровье его вызывает у меня серьезные опасения. Помогите нам, синьорина! – тонкие пальцы порывисто сжали ладони Кьяры, карие глаза смотрели умоляюще, - я не верю в непогрешимость правосудия и в неподкупность судей. Рим рассержен и жаждет крови. Кто будет разбираться в деталях и доискиваться правды, когда есть возможность погубить человека, который давно уже сидел занозой в седалище римской курии? Помогите ему, и я помогу вам

0

23

Кьяра не была скандализирована.
Не веря тому, что слышит, она внимала исповеди Анджиолы, не прерывая ее вопросами и даже короткими восклицаниями. Она была ошарашена и потрясена, удивлена и, пожалуй, в некотором смысле раздавлена, но не скандализирована.
Это было бы ее счастливым уделом, если бы Кьяра Брандуарди была дочерью богатого аристократа или хотя бы преуспевающего торговца. Усыпанная деньгами и драгоценностями и в плену целого вороха условностей, где запретов больше, чем разрешений, а все самое интересное происходит под покровом ночи, когда возможность сохранить тайну дает право на маленькое преступление против приличий, она бы совсем с другим замиранием сердца внимала бы горячим словам Анджиолы, беглой жены и авантюристки. И вот тогда она была бы скандализирована.
Но у проповеди бывшей синьорины Руццини была совсем другая слушательница, и ответом ей было хоть и скрытое, но самое искреннее и горячее возмущение - такое, на которое не способна ни одна затянутая в дорогой шелк барышня, воспитанная в строгости монастыря.
И Кьяра негодовала.
Как только может негодовать нищий, которому проповедуют отказ от богатства, или голодный, которому рассказывают о пользе воздержания в мясном и сладком, или смертельно больной, которому втолковывают о нежелании жить. Анджиола казалась ей теперь избалованной девицей, которой было слишком много дано - да за одну десятую Кьяра бы отдала многое - и которая из прихоти отказалась от всего, и теперь, кажется, гордится этим. Сама Кьяра никакого смысла во всей этой кутерьме не улавливала. Она никогда не была частью того мира, из которого сбежала Анджиола, и презирать ей его было не с чего. Кьяре отчаянно хотелось туда попасть.
"Вам просто никогда не приходилось стирать рубашки заключенных", - хотелось ей сказать Анджиоле. - "И вас не щипали в темных коридорах надзиратели. Вам всего лишь надо ненадолго на мое место. Вас бы это утихомирило".
- Помочь мне? - Кьяра хрипло усмехнулась. - И как же вы хотите мне помочь?

0

24

Анджиола запнулась на полуслове и остановила на лице Кьяры внимательный взгляд. Юной племяннице синьора Руццини не хватало опыта и наблюдательности, но достало сообразительности понять, что ее страстная речь вызвала у единственной слушательницы не сочувствие, а жгучую досаду.
- Простите… простите, простите меня! – горячо воскликнула она, нервическим, неосознанным жестом сжимая в руках пальцы своей визави, - я не подумала, что мой рассказ причинит вам боль! Как я могу вам помочь? Я могу дать вам то, чего у вас не было - свободу выбирать. Я наблюдала за вами вчера. Я видела, как смотрит на вас синьор Ломбарди. Я знаю эти взгляды. Вы юны и неопытны, порывисты и страстно желаете другой жизни. Ваш отец… наверняка, он недурной человек и гордится чистотой своей дочери, но он не убережет вас от таких, как Ломбарди. Я могу дать вам другую жизнь, Кьяра. У меня есть деньги… связи. Помогите нам, и вы покинете Карчери, уедете из Венеции вместе с нами – с другим именем и новой биографией. У вас будут средства на первое время, и целый мир, чтобы завоевать себе место под солнцем. Вы будете вольны выбрать себе судьбу и спутника, если пожелаете. Разве вы не этого хотите?
Анджиола заметила, что сжимает руку синьорины Брандуарди слишком пылко, вздохнула и отступила, натягивая на плечи свежую сорочку.
- Боюсь, все, что я вам предлагаю, пугает вас, - неожиданно спокойно проговорила она, - и решиться на такое кажется невозможным. Что ж… вы всегда можете отказаться, вернуться домой, к привычным занятиям, стирке, штопке старого белья, возможно, со временем отец вам найдет достойного супруга, скорее всего, немолодого и обрюзгшего - того, кто заплатит дороже за вашу красоту и невинность, - синьорина (или синьора?) Руццини упала в кресло, скрестив стройные ноги, - вас продадут за тем самым столом, за которым мы сидели вчера, вы смените одну тюрьму на другую – с той лишь разницей, что человек, купивший вас, кроме права распоряжаться вашим временем и желаниями, будет вправе распоряжаться вашим телом – как и когда ему захочется.

0

25

- Я не сказала, что отказываюсь.
Кьяре очень надо было подумать, и у нее было мало времени. Она понимала, что синьора в мужском костюме не даст ей возможности долго размышлять. У синьора Руццини времени тоже негусто: сидеть в тюрьме - состояние не самое приятное, и у заключенного каждый день равен пяти, если не больше.
Анджиола предлагала то, чего у Кьяры не было и с чем она теперь связывала свою будущность - деньги. Синьорина Брандуарди уже поняла, что без денег выбор у нее невелик: в конце концов синьор Ломбарди найдет возможность надавить на ее отца. Деньги давали другое великое богаство - время, чтобы оглянуться, осмотреться и решить, что делать. Они давали свободу выбора.
Конечно, деньги не давали опыта и знания, без которых легко было угодить в ловушку, куда легко попадают невинные и простодушные девушки, но юной Кьяре эти соображения были неведомы, потому что легко попадали в тень юной уверенности в собственных силах, возможностях и что мир окажется у ног, вот только убери маленькую препону, которой в ее случае служила нищета.
Если ей и было страшно от открывающихся перспектив, то обещание помощи, щедро выданное синьориной Руццини, страх приглушало.
Деньги и помощь на первое время... Время... Выбор... С этим было возможно решительно все. Если не будет обмана. А если будет? Но если не решишься, то не будет точно ничего.
Кьяра подумала, что к тазам и корзинам Карчери она всегда успеет вернуться.

- Я согласна, синьора.

0

26

- Это замечательно, - просияла Анджиола, порывисто шагнув навстречу Кьяре Брандуарди, - я очень надеялась на вас.
Ее глаза подозрительно блеснули.
Была ли это уловка хитроумной актрисы или искренние слезы?
Скорее, второе.
Так сказала бы сама Анджиола, едва ли погрешив против истины.
Это были слезы облегчения.
Слишком много ставилось на карту, слишком безоглядно она доверялась незнакомой до вчерашнего вечера девушке. Юной, непорочной, но слишком живой для той раковины, в которой ей приходилось не жить – влачить жалкое существование, подобие, тень жизни.
«Она согласилась не из сочувствия. Просто из желания выбраться, - подумалось ей вдруг, - но, быть может, это перевешивает все остальное?».
И эта мысль скоро исчезла, уступив место азартному ожиданию.
- Я заказала в номер обед на двоих. Ничего удивительного. Тут не принято спрашивать и вынюхивать. Вы – моя сестра, я – тосканский путешественник, потомок старого венецианского рода, седьмая вода… что тут говорить, Кьяра? Вы будете есть, пить и слушать, и возражать. Непременно возражать – если мой план покажется вам слишком сумасбродным!
И Анджиола Руццини упала на постель и звонко расхохоталась.

Эпизод завершен.

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Венеция. Накануне побега