Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Чертово колесо. Суды города Бамберга


Чертово колесо. Суды города Бамберга

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

Время и место действия: Начало июля 1628 года, вольный город Бамберг (Бавария)
Разгар Тридцатилетней войны.
Город Бамберг считается зажиточным и спокойным местом по сравнению с другими городами разоренной войной страны. Здесь нет голода, город миновали эпидемии, орды мародеров и беженцев.
В Бамберге безраздельно правит барон Иоганн Георг II Фукс из Дорнхайма, принц-епископ, человек весьма строгих правил, гарант стабильности, порядка, справедливости и всеобщего материального и духовного процветания. Что бы мы все делали без его сильной руки?


Действующие лица:

Валентин Фрайтаг - 24 года, приближенный принца-епископа, должность при дворе - сокольничий. Молодой повеса, бездельник, щеголь, лакомка, отъявленный дурак, безземельный австрийский дворянчик подхалимажем и, по слухам, особыми услугами втершийся в доверие к влиятельному лицу.

Юрген Тиссен - 23 года, "племянник" одного из ватиканских кардиналов, недавно окончивший университет, где в меру своих скромных талантов постигал науку богословия. Священником, однако стать не спешит, что не удивительно для здорового детины, как говорится: "кровь с молоком". По протекции устроен в канцелярии епископа Бамберга, где слывет прилежным, но неповоротливым простаком.

Иоганн Георг II Фукс из Дорнхайма - 42 года. Принц-епископ, царь и бог города Бамберга.

Фридрих фон Гримм - 57 лет, глава печатного двора "На четырех ветрах", почетный гражданин Бамберга, потомственный типограф и гравер. Университетский друг Иоганнеса Юниуса

Георг Хаан - 50 лет, доктор юриспруденции, вице-канцлер Бамберга, непосредственный начальник Юргена Тиссена. Старый законник, человек справедливый и вдумчивый. По слухам, не слишком одобряет некоторые городские дела.

Эмма Хаан - 42 года, его жена. Почтенная и безупречная горожанка.

Габриэла Хаан, Габи, - 17 лет. Его дочь, единственный поздний ребенок.

Иоганнес Юниус - 55 лет, бывший бургомистр города Бамберга - недавно арестован по обвинению в колдовстве.

Вероника Юниус - 22 года - его дочь.

Палач - Ханс Люстиг, по прозвищу Добрый Мастер.

Тюремный хирург, ученик Амбруаза Паре.

А так же - ведьмы, добрые горожане, честные девушки, нечестные девушки из квартала Масляных Ламп, тюремщики, вербовщики, монахи и прочая почтеннейшая публика, которая может понадобится в сюжете.

0

2

Сцена первая:
кабачок "Сова на колесе" в Нагорной части города, близ Зеленого Рынка. Летний бельведер с видом на монастырь святого Михаила.
Цены низкие. Солдатам, вдовицам и сиротам – скидка. Музыка, трубки, вино, жаркое и девочки для вашего удовольствия круглосуточно.
Июня двадцать девятого дня, 1628 года, святых апостолов Петра и Павла празднование. Обеденное время.

За столом у перил террасы, старый печатник Фридрих фон Гримм беседовал о делах с заказчиком. Старик оправдывался. Заказчик – средних лет лысеющий хмырь с красным носом , наседал, тряс бумагами.

- Сверим списки, мастер фон Гримм.
- Извольте.
- Так, «Альманах парижских мод и прикрас дамских» сорок экземпляров.
- Уже грузят.
- «Первая любовь» - ну и вторая «Первая любовь», за июнь. – двадцать три штуки…
- На складе.
- Ежемесячный Хороскоп для дам, барышень, женщин и девиц?
- Оттиск готов. Сто пятьдесят экземпляров. Без брака, - подтвердил печатник.

- Альбомы гравюрные «Купидон и Младенец Иисус», «Древнеримские Нравы с Поеданием Нерона червями» и «Жизнеописание Хорошего и Плохого Мальчиков в подробных картинках»… Последнее, кстати, – отборнейшая вещь… - интимно шепнул заказчик – Принц-епископ лично изволили одобрить. Восемь штук заказали.
- Готово – оловянным голосом отвечал фон Гримм.
- Напоследок - мелочевка: анкеты для барышень с языком веера и цветов, сборник любовных рассказов «Дева с кисонькой играла», трактат «Фонтан духовного и патриотического благомыслия», ффу, кажется, сочлись. Ох, оживет теперь торговлишка. Грамотный народ пошел. Книги нарасхват, бойче горячего хлеба.

Заказчик обтер тряпицей загривок, встал из за стола и сказал в нос:

- Между нами, мастер Фридрих, хорошо бы оттиснуть партийку чего – нибудь эдакого… - он повертел пальцами и подмигнул, – С перчиком, пусть одинокие кавалеры по вечерам побалуются. Ну, знаете там: «Похождения черного чулочка», «Тигрицы Лесбоса» или вот прелестная была у вас издана штучка, картоночка такая, сзади клапанчик с полоской – подвигать полоску взад, вперед – и на рисунке всякое вытворяется… Ножки дрыгаются, юбочки задираются. Игрушка, если не ошибаюсь, так и называлась «Взад-вперед»... Кланяйтесь от меня цензорскому совету. Поеду. Дел – прорва. А вы все-таки подумайте. Если «Плохого мальчика» Сам уважает, то это хороший товар. Есть что полистать. Целомудренно. И душеполезно.
Заказчик собрал свои бумаги в черную папку и вышел вон.

Фридрих фон Гримм шумно высморкал ноздрю, спросил у девушки еще кувшин крепленого и огляделся.
На террасе в полуденный час было малолюдно. Обедали по одиночке холостые канцеляристы и певчие из соседней церкви святой Барбары – солидные басы и вертлявые тенора. Ели чинно. Под присмотром органиста и кантора.
Все были заняты делом – хлебали гороховую похлебку с салом, прикрыв ладонями миски, чтобы не уперли.
Посторонних разговоров не разговаривали.
Фридрих фон Гримм со вкусом выпил, заел глоток ветчинной шкуркой и сказал в воздух:

- Утверждают, что человек может привыкнуть ко всему. Ошибаются. Кое–к чему привыкнуть никак нельзя.

Со стороны мастер фон Гримм выглядел весьма внушительно – добротный вишневого бархата камзол, седые львиные кудри по плечам, черная трость с латинской дарственной надписью – подарок на юбилей от городского совета.
На его изречение не нашлось слушателей, разве что тенорок – совсем молодой, ледащий, как из голодоморни, быстро-быстро задвигал ложкой и деликатно захлюпал, промакивая губы коркой.
Старик прошелся по залу, слишком крепко сжимая кувшин с вином в дряблой руке.
И тяжело уселся напротив одного из посетителей.
Вгляделся в лицо. Кивнул.
- А я вас помню, юнкер. Вы приезжий? Не помешал? Угощаю.

0

3

«Приезжим» здоровый малый, с аппетитом доедавший непритязательного вида кашу, был бы для жителей Бамберга и год и десять лет спустя. Глядя на жизнерадостное, простоватое лицо молодого человека, в нем легко можно было бы заподозрить кузнеца, сукновала или скорняка – потомка людей простых и сильных, поколениями живущих грубым, физическим трудом, но никак не старательного и внимательного писаря из епископской канцелярии, чье скромное жалование позволяет лишь столоваться в «Сове» и снимать комнатку у вдовствующей старухи, живущей доходами с жильцов, ютящихся в каждом закутке ее старого, большого дома. Но мясистые, похожие на колбаски, пальцы Юргена Тиссена приучены были к обращению с пером, а на латыни молодой человек ругался так, что многословные, витиеватые рулады его, адресованные шкодливым кошкам, прохудившимся сапогам или дрянной погоде, заставляли улыбаться всякого, кто оказывался невольным свидетелем вспышек его гнева. На вопрос, отчего он сквернословит на латыни, Юрген неизменно отвечал, что язык латинский мерзостен всякой нечисти наравне со святой водой и ладаном и говорил с такой убежденностью, что ему верили.
- С Рождества в Бамберге, - отозвался он, приветливым жестом указывая печатнику на свободное место за своим столом, - господин фон Гримм. И я вас помню, мы обыкновенно раскланиваемся после мессы с тех пор, как мастер Бергель нас представил.
Помянув казненного по весне москательщика, Юрген слегка помрачнел.
- К чему же вы, уважаемый мастер, никак не привыкнете? – спросил он, чтобы поскорее завязать разговор, не связанный с общими знакомыми, - мне вот уже кажется, будто я с рождения живу в Бамберге – так я привык ко всему за каких-то полгода и надеюсь, что осяду здесь насовсем, - тут Юрген нежно покраснел, что на светлом лице его было очень заметно, - женюсь.

На ком вот только, Тиссен пока сказать не мог. Он весьма пристойно и скромно ухаживал за двумя женщинами – молодой вдовой казненного до его появления в городе ювелира, жившей теперь с родителями и дочкой судьи – девицей вредной и капризной, но, как считали горожане, весьма прехорошенькой.

0

4

- Бергель? Не помню. Хряпнем. – мастер Фридрих хряпнул и сделался важен и красен лицом.
Йост Бергель, москательщик, пятнадцать лет поставлял краски для печатного двора фон Гримма. Они дружили семьями.
- Женитесь? Это в вашем возрасте полезно для крови. Бодрит, – старый печатник спросил трубку и на стол поставили горшок с тлеющими углями и щипцами. Старик прихватил уголек, запыхал из кулака. Хмельная болтовня распирала его, но вопрос о привычке насторожил. Краем глаза фон Гримм заметил за соседним столом, где шла игра в кости и гуська на щелбаны (игры на деньги запретил магистрат еще в январе), тихого и томного, как монашенка, наушника.

- Привычка, непривычка.... Все это тлен и вздор, юнкер. В зубе у меня дупло. Сверлит, мочи нету, чистый ад, – соврал мастер Фридрих - Как тут привыкнуть. А рвать боюсь. Зубодеры сами знаете, прощелыги, здоровому человеку скулу клещами своротят, не моргнут, что уж о больном... К тому же глазной зуб, он напрямую связан с глазом – на то и глазной. Тавтологиум! Окривею неровен час. Ключница лечит меня прованскими каплями. Вот и все мое нетерпение.
Узловатая ладонь легла на столешницу. Пальцы подрагивали то ли от старости, то ли от шведской водки, которую фон Гримм тайком подливал из фляжки в свой стакан с легким баварским вином.
- Бамберг - великий город! Немецкий Рим! У нас свежий здоровый воздух. Вы вдохните, юнкер. Глубоко, до пупа. Вы где нибудь такой воздух пробовали? Я бывал и в Париже, и в Риме, я старый лейденский студент! Да что там Лейден. Где я только не скитался юношей. Саламанка. Прага. Турин. Краков. Везде – не воздух, а так, слякоть, гнусь, миазмы. Людишки гадкие. Быт сальный. В трактирах, что ни обед – катар желудка. Ни совести, ни духовности, ни смысла. Одни извращенцы и жиды. И только на родине я дышу полной грудью. Как че-ло-век! А кафедральный собор! А розарий! Четыре тысячи розовых кустов. Все цветут, как сумасшедшие. А ратушный остров! А рынок? Рыбные торговки и те грамотны! Я печатник, я знаю, сколько у нас пишущих, вдумчивых людей. Сотни!
- старик воздел палец – Сотни, юнкер. И все пишут, пишут и пишут. Целыми днями. А все почему? Потому что им всем есть что сказать.
Глаза фон Гримма подернулись тусклой собачьей слезой.
- Вот что я вам скажу, юноша. Бамберг – прекрасное место, чтобы остаться здесь навсегда.

0

5

О чем именно пишут сотни жителей Бамберга, от помянутых фон Гримом рыбных торговок до священников и чиновников – Юрген Тиссель знал не понаслышке. В его обязанности входило не протоколирование допросов, но так же внесение в списки сообщений о сношениях некоторых жителей города с дьяволом, ведовстве и колдовстве. Иные доносчики действительно были грамотны, и практически все обладали отменным воображением.
- Не могу похвалиться, что исколесил всю Европу, - скромно признался писарь, после того, как поддержал предложение собеседника и опрокинул в себя стакан вина, - так что придется поверить вам на слово.
Легенда Юргена, простая и незамысловатая не позволяла ему распространяться о впечатлениях и приключениях, но тем было лучше для самого Тиссена.
- Моя матушка говорила, что от зубной боли хороша дубовая кора, - проговорил он, морща лоб, - вот только ума не приложу, что с ней надо делать, с этой корой. Жевать или прикладывать.
Молодой человек виновато улыбнулся, прежде чем вольно, словно сидел с давним приятелем, наполнил опустевшие стаканы – свой и мастера фон Грима.
Наушник за соседним столом беспокоил писаря куда меньше, чем печатника. Пока Юрген был на хорошем счету в канцелярии, можно было не опасаться ни доносов, ни прямых обвинений.
Несколько недель назад, когда Юргену случилось перейти дорогу водимой по Бамбергу ведьмы, и та указала на него, обвинив в посещении шабашей, где сама, якобы его и видела.
Глаза у девушки были ужасающе пусты.
Тогда Юрген сильно перетрусил, но все обошлось, словно ведьма и не указывала на него.
- Ваше здоровье, - Тиссен поднял стакан, глядя прямо в глаза фон Гримму.
Он не понимал пока, зачем этот человек вспоминает свою молодость и так нахваливает Бамберг, но охотно поддержал завязавшуюся беседу.
- А с зубом – мой вам совет - все же не затягивайте. Рвите, не жалея, потому что всё, что порчено на корню, надобно удалять немедля, - Юрген помолчал пару секунд и вздохнул, договаривая окончание фразы, притом выпустил несколько слов, каковые могли в корне изменить сказанное, - … и зубы тоже.

0

6

- Про-зит! – твердо ответил фон Гримм. Он был кристально пьян. Внешне на нем хмель никак не сказывался – разве что лицо его застыло незыблемо, как у гербового льва.

Печатник Фридрих вот уже три года не был трезв. Он был уверен, что никто в городе не знает о его пристрастии – благо по канавам не валялся, не горланил, не приставал к женщинам, дело свое делал исправно, из кабака прямо, четко цокая тростью по мостовой, шел в мастерскую, а оттуда – домой.

Ложился на спину в постель, как труп, под бок к жене. Фон Гримм прожил в браке тридцать шесть лет. Но, засыпая, он не помнил, как зовут женщину, которая дышит на подушке рядом. Зато помнил названия всех книг, которые были запрещены к распространению и свезены в потешную печь на соборной площади. После сожжения устраивали танцы. В палатках продавали гретое вино и охотничьи колбаски.

- Рвать? В ваши годы, юнкер, я тоже был сторонником радикальной хирургии. Но когда из всего набора остается дай Бог шестнадцать зубов, хочется...стабильности. Начинаешь лелеять даже гнилье. Да, оно гнилое. Шатается. Болит. Но свое! Отечественное!

- Мастер Фридрих. Здоровьица. Дельце до вас есть. – к столу Тиссена и фон Гримма подошел сутулый верзила с желтушным, мятым, как блин, лицом. В руках он комкал шапку, не зная куда ее, окаянную, девать. Сесть он не решился, да его и не пригласили.

- Ну что еще? – спросил печатник и кивнул Юргену – Уж простите, юнкер, у меня выходных нет. В аду достанут.
Верзила оживился, спрятал шапку за спину, как дохлую кошку:
- Дельце на плевок, мастер. Хочу объявление в «Летучий листок» тиснуть.
Фон Гримм вздохнул. «Летучий листок» был еженедельной городской газетой на три - четыре страницы скверного оттиска с одной стороны. Офени продавали его вразнос вместе с лубочными картинками, песенниками, сонниками и письмовниками.
- Диктуйте, - фон Гримм махнул рукой и спросил у кабацкого слуги чернильницу, перо и бумагу.
Верзила вдохнул и пробарабанил, как по писаному, текст:

- Я, Бастиан Брух, часовщик, проживающий в Обеденном переулке, частный дом, нумер шестой, перед лицом Закона, искренне и чистосердечно отрекаюсь от своей супруги Марты Брух, а равно и от ее отца Теодора Гердера, органиста церкви святой Барбары, арестованных и уличенных в связях с сатаной, порочном образе мыслей, хранении запрещенных книг и невосторженных высказываниях. Прошу считать меня свободным от всех обязательств перед оными лицами, надеюсь, что они понесут заслуженную кару. Так же продаю гардероб дамский, почти новый, сборник партитур для органа и сдаю напрокат вафельницу. Обращаться по указанному адресу с трех до девяти часов пополудни.

- Хорошая вафельница? – спросил фон Гримм.
- Обижаете. С приданым досталась. Голландская работа. Чистый чугун. Сто лет прослужит. Ну что, складно?
- Складно. В четверг отправлю в оттиск. С вас двадцать геллеров, – сказал фон Гримм.
Часовщик отсчитал мелочь, поклонился и ушел.
Мастер Фридрих посыпал песком рукопись, потряс бумагу. Согрел в руке стакан, но забыл выпить.

- Знаете, юнкер, - заговорил он, глядя за плечо Юргена, - Четыре года назад заезжий профессор возмущался, мол, какая дикость. На дворе – просвещенный семнадцатый век. Новый свет, физика, хирургия, живопись, философия. А у нас в Бамберге – чертовы родимые пятна, кощунства, полеты на шабаш, сглаз, порча... Так ведь в этом и есть вся соль прогресса. Вот почему существование двух огромных материков с индейцами, табаком и сифилисом на ином полушарии – это не фантазм, а чистая реальность, а договор с сатаной – миф? Никто не видел сатану? А кто видел эти ваши Америки? Мало ли «свидетелей». Врать все горазды. Особенно моряки. Некий Гарвей доказал, что кровь в теле движется по кругам, толкаемая силой сердца. Это ли не чудо? Так что же мешает ведьме летать на метле? Вот увидите: у ведовских процессов большое будущее.

Печатник тяжко выдохнул и продолжил:

- В начале правления Его Преосвященство, принц-епископ приказал установить на рынке весы. Осужденных взвешивают и смотрят – если он или она весят меньше бараньей туши, то значит слишком легки, и вполне могут протискиваться в печные трубы и летать по небу. Согласитесь, это не средневековая мистика, а современная физика!
Многие горожане после этого немедленно начали полнеть. Дамам это очень шло. Но через некоторое время Его Преосвященство изволил издать новый указ. Если осужденный слишком толст - значит, его распирает изнутри дьявольский пар. Теперь на улицах Бамберга можно встретить людей только... – он, наконец, выпил, не морщась – Среднего телосложения. Так мы достигли гармонии. И оздоровили нацию.

Его прервал новый визитер – в «Сову на колесе» вбежал, запыхавшись, канцелярист, он бросился к Юргену Тиссену, отирая кулаком кислый пот:

- Наконец-то! Йезус-Мария! Полгорода отмахал! Обыскался! Юрген! Канцлер рвет и мечет! Тебя требует на ковер!

0

7

Редкая неделя в городе Бамберге обходилась без казни. К ним привыкли настолько, что малые дети, невинные в своей сути, бросались словом «ведьма» во всякую старуху, взявшуюся, в отсутствие матери, ругать их за уличные шалости. А фантазий детских полунищие вдовы боялись пуще доносов, ведь всем ведомо, что дети – чистые души, на коих лежал от рождения только первородный грех, искупленных актом крещения, говорят что видят, и лгут только утаивая от родителей медяки, да сваливая вину за расколоченную посуду на шкодливых кошек, да глупых домашних собак, избалованных любовью домочадцев.
Юрген подумал вруг, что успел очерстветь душой за какие-то месяцы протоколирования допросов и признаний обвиняемых – его даже не покоробило, что часовщик вот так легко отказался от той, кому обещал у алтаря любить в болезни и в здравии, в богатстве и бедности.
Но ведь в брачном обете ничего не говорилось о тюремных застенках бамбергского епископа.
- Работа вас, господин фон Гримм, отыщет везде, - заметил он, едва часовщик отошел и хотел было расспросить печатника, в каждом ли «Летучем листке» встречаются подобные объявления, как фон Гримм, словно предчувствуя вопрос, и желая его избежать, пустился в рассуждения о реальности и физической обоснованности ведовства и шабашей, лихо равняя Сатану и Америку, достижения анатомических исследований и полетов на метле. Для человека светского и образованного, слова его звучали довольно странно и даже комично.
Вот только ничего смешного в этом не было.
Уже предчувствуя, что на следующем же допросе увидит фрау Брух, Юрген пребывал в странном смятении от мысли, что для супруга её, эта славная, несколько болтливая и добродушно-ворчливая женщина уже все равно, что мертва.
- Ну, боюсь я все же буду потяжелее барана, - хмыкнул Тиссен, позволив себе кривую усмешку, и огладил себя по наметившемуся за месяцы сидения над бумагами животу, даже если вконец отощаю, но в дымоход мне точно не пролезть.
Мрачная шутка не развеселила даже его самого, а появление запыхавшегося юнца из той же канцелярии, где работал сам Тиссен, заставило напустить на себя вид серьезный и угрюмый. Вызов был вполне ожидаем.
- А что меня искать-то, - пробурчал Юрген, поднимаясь и беря с соседнего стула свою шляпу, - я в это время всегда здесь и нигде более.
Канцелярист фыркнул, вздернув подбородок и во взгляде его читалось возмущение необходимостью знать, кто из писарей где и как проводит каждый свой час.
А зря… В атмосфере общих доносов знать обо всяком своем друге и недруге было не просто важно, а порой жизненно необходимо.
Коротко простившись с печатником, Тиссен оставил на столе несколько монет – оплачивая фон Гримму кувшин вина, если не тот, где хмельного пойла осталось едва ли на стакан, так следующий.

Канцлер пребывал в прескверном настроении, как случалось всякий раз, когда его мучили подагрические боли. Едва войдя в кабинет и поймав на себе его неодобрительный взгляд, Юрген невольно ссутулился и вжал голову в плечи, смазано и нечетко бормоча приветствие. Но после, сосредоточившись, заставил себя спросить четко и внятно:
- Вызывали, господин канцлер?
Трудно представить, что превосходя собеседника ростом, стоя напротив сидящего за столом человека, можно смотреть снизу вверх, но Юрген выглядел столь внимательным и едва ли не виноватым, что выражение его грубоватого, просто лица было близко к той подобострастно-предупредупредительной гримасе вечной угодливости, что объединяла всех канцелярских писарей, секретарей и курьеров, случись им оказаться в поле зрения начальства.

0

8

Сцена вторая:
Старая ратуша города Бамберга на насыпном острове . Даже строительство ее началось со склоки - стародавний епископ и городские власти не могли поделить землю и в итоге ратушу построили прямо посреди реки Регниц. К зданию ведут два моста.
Июня двадцать девятого дня, 1628 года, святых апостолов Петра и Павла празднование. Около четырех часов пополудни.
Золотой петух на башне горит на солнце нестерпимо для глаз.

- Не в этом месяце. Ступай работать. - монотонно сказал доктор Георг Хаан и писарь-проситель выкатился из кабинета, едва не сбив с ног Юргена Тиссена. Писарь был встрепан и скорбен, ему не дали отпуска.
Вице-канцлер кивнул Юргену, прошел к двери и тщательно запер ее на три оборота ключа.
Мотнул головой, указывая на стул у конторки.
- Сядь.
Последнее было делом неслыханным - обычно Георг Хаан вольностей с нижестоящими не терпел: доклады и просьбы писари, посыльные, стряпчие и прочая чернильная мелочь делали только стоя.

На этот раз не подагра была виной скверного настроя вице-канцлера. Видно было, что он не спал ночь - под глазами набрякли мешки, да и ратманская мантия на его тощем жилистом теле сидела, как на пугале. Он вымерял шагами пол в четвертушках солнечного света, бьющего сквозь переплет окна.

- Значит так, юнкер Тиссен, - семь шагов влево, поворот, семь шагов вправо, - Сразу к делу. Ты хоть и не так давно под моим началом, но я считаю тебя человеком надежным и с головой. Вчера вечером, горожанка Вероника, дочь некоего Иоганнеса Юниуса, подала прошение в ратманский совет. На бумаге оная Вероника излагает свои просьбы, среди которых, -

Георг Хаан вынул из секретера свернутый лист, сверился, кивнул
- Свидание с заключенным отцом и возможность снабжать его пищей, теплыми вещами и лекарствами, буде они понадобятся. И просьба посоветовать ей адвоката, который будет защищать ее отца на суде. Ну и последнее - тут непроницаемый канцлер заметно и быстро дернул щекой - Она просит о снисхождении к ее отцу. И упоминает о его бывших заслугах в должности. Бургомистра. Города. Бамберга.

- последние слова Хаан отчеканил, как диктант.

Он встал за стулом и тяжело оперся на резную спинку, наклонился к уху Тиссена.

- Совет ратманов не стал рассматривать просьбу. Никто не взял на себя ответственность. Прошение Вероники Юниус решено похерить. От греха. Но вот зачем я тебя вызвал, юнкер. Вероника Юниус положительно безумна, как все девушки в той или иной мере. Но я могу понять, чем вызвано ее безумие на этот раз. Есть одна возможность. Я бы сделал это сам, но последнее время меня в резиденцию принца-епископа не пускают.
Хаан отступил от Юргена так, чтобы видеть его глаза.

- Буду говорить прямо. Ты сам понимаешь, что только фантасты и лунатики верят, что к сильным мира сего можно попасть только через тронные залы. Настоящие дела делаются с черного хода. Ключницы, птичницы, уборщики дерьма за моськами и попугаями, шуты - вот это истинные шестерни всего механизма. Подать прошение Вероники напрямую - значит очень быстро отправить ее к отцу, но, увы, без теплых фуфаек и куриного бульона. И вряд ли в ту же камеру. Я переписал ее прошение. От своего имени.
Я хотел бы, чтобы ты отнес бумагу в резиденцию епископа.

Сегодня у Юргена был форменный день чудес - таким он еще не видел Георга Хаана. Обычно бесстрастный белесый вице-канцлер теперь выглядел как плохо погребенный мертвец, который все никак не может успокоиться и таскается, голубчик, вокруг собственного склепа, потому что из дома его уже выгнали. Тем страннее в его устах были слова "хотел бы", а не обычный приказ.
Но на этом скверные чудеса не кончились.

Хаан замер посреди кабинета. Солнце грело его лысину так, будто высиживало яйцо.

- Ты можешь отказаться прямо сейчас. Если ты скажешь "нет", то я тебя неволить не буду и мы забудем об этой беседе. Если - да, я объясню тебе каким образом и кому ты доставишь это прошение.

Настольные часы звякнули - цифирный диск подщелкнул к стрелке цифру IV.

Отредактировано Георг Хаан (2014-12-14 10:59:10)

0

9

«Некий Иоганес Юниус», небрежно помянутый вице-канцлером был до недавнего времени всего-навсего бургомистром города Бамберга.
Сидя на стуле перед вице-канцлером, невольно горбясь и сутулясь еще больше, Юрген одним лишь взглядом, не поворачивая головы, следил за перемещениями начальника по кабинету, лихорадочно прокручивая в голове последствия каждой услышанной от начальника фразы.
Герр Хаан не приказал одному из своих секретарей ответить на прошение отчаявшейся девушки в том сухом и лаконичном стиле невразумительных писулек, за которым стоит доброе напутствие всякому, стучащемуся в двери, развернуться и отправляться восвояси, чтобы остаться хотя бы при том, что имеет. Тиссен спокойно бы взялся написать такой ответ сам, выводя острием гусиного пера свои изящные буковки с тонкими плавными росчерками в две трети строки на заглавных буквах и хвостиках строчных. Тиссен писал легко, мелко, красиво, но читаемо, обладая редким умением выводить строки текста строго параллельно, выдерживая и расстояния меж ними и ширину полей. Любители толковать о нраве по почерку находили в этом умении выражение спокойного характера и небывалой выдержки.
Но не успел писарь представить, каким был бы составленный им ответ Веронике Юниус, как вице-канцлер выскользнул из поля его зрения, обойдя стул. Юрген не повернул головы даже тогда, когда ощутил, как Хаан склонился к его уху. Сидел, словно деревянный болванчик и слушал.

Простое его лицо не выражало ровным счетом ничего. С такими лицами крестьяне слушают проповеди своего священника, оставаясь равнодушными ко всему, что находится вне их способности осмыслить и представить. «Безумец», - билась в такт пульсации в височной вене одна-единственная мысль.
- Господин вице-канцлер, - едва разлепляя губы, произнес он, - вы же понимаете, что я просто не могу теперь отказаться…
«и не донести», - финальную часть ответа, Юрген проговорил только мысленно.
- Я выполню ваше распоряжение, - добавил писарь со вздохом и позволил себе неслыханную дерзость и наглость прямой просьбы, - и надеюсь, ваше доверие ко мне простирается достаточно далеко, чтобы не держать меня в неведении касательно содержания этого прошения от Вероники Юниус.

0

10

Настольные часы были гордостью Георга Хаана. Отцовские. Кондитерская нюрнбергская работа - ни одной поломки, ни одного сбоя за сорок лет.

Грамотные часики, прибавить нечего. Помимо двенадцати делений на цифири гравированы времена года, знаки зодиака, положение солнца и луны и все, чего изволите.
На футляре и гребне резьба: вавилоны, купидоны, цацки, дубовые листья и виноградные грозди.

Слушая ответ Тиссена, доктор Хаан пристально любовался своим хронометром. Так человек в агонии следит за мухой, ползущей по краю лазаретной наволочки, будто в жизни не видел такой диковины.

Интересно, кому часы достанутся потом? - некстати влезла в бритую и горячую от солнца голову вице-канцлера мысль, которую он было отогнал от себя, но гадина никуда не делась, а вгрызлась пуще, - Надо бы предупредить нового владельца о том, что качественно чистит и смазывает механизм только еврей Авель, с улицы Мечников, а остальные мастера - курощупы, а не мастера. Загубят хорошую вещь. Без меня."

- Прошения от Вероники Юниус не существует в природе, юнкер, - проговорил Георг Хаан и взглянул на Тиссена искоса с искрой, как бесноватый с бритвой, - И никогда не существовало. Что может сочинить грамотная девица? Стишок альбомный? С днем ангела?, - он тпрукнул блеклыми губами, - Вздор-р. Фунт дыма. Прошение за ее арестованного отца, которое ты понесешь в епископский дворец, написал я. Там все, что я тебе уже читал. И о смягчении режима, и о лекарствах и о посещениях родными. Слово в слово. Так и будешь отвечать, если спросят. Ты, смекай, во дворец идешь просто так. Как посетитель. Зевака. Там чудесные фрески. Райские сады. Писал один итальянец. Ныне покойник. Как раз по средам открыто посещение галереи. Вот и причастишься, так сказать, святого искусства.

Со стороны казалось, что почтенный вице-канцлер выбрал именно этот знойный медовый день для того, чтобы с блеском сойти с ума.
И он не обманул ожиданий. Все так же, поблескивая скошенным глазом, Георг Хаан продолжил, но уже вполголоса:

- Запоминай с первого раза. В канцелярию принца-епископа даже не суйся. Как перейдешь мост, спроси в караулке капитана стражи Готлиба. Скажешь, что от меня. Передашь подарок на праздник Петра и Павла, – доктор Хаан кивнул на увесистый мешочек на крышке конторки,
– Он проведет тебя в левое крыло дворца. Готлиб – служака честный. После моих подарков у него портится зрение, слух и, главное, память на лица. Во дворце тебе нужно будет встретиться с человеком по имени,
- тут вице канцлер скривился так, будто проглотил тухлую сардинку, но отчеканил внятно:

- Ва-лен-тин Фрайтаг. Сокольничий принца-епископа. Первостатейный сукин сын, - последнее прозвучало, как добавочный титул.

Георг Хаан перешел на гнусавый шепот:

- Будь начеку, юнкер. Фрайтаг капризен, как течная коза. Просителей у него в приемной всегда тьма, но ты пробьешься, верю. На бумаге у него должность мизерная. Но принц-епископ прислушивается к фавориту в особых случаях. У Валентина масса талантов. Он отлично играет в бильбоке, умеет дрессировать мартышек и скворцов и, говорят, искусно щекочет целибат Его Преосвященства. Ты не девица, юнкер - говорю открыто. Сделай все возможное, чтобы остаться с ним наедине хоть на пять минут. Отдашь бумагу и ходу, ходу,
- Георг Хаан махнул ладонью в сторону цветного окна, сразу стало видно насколько жилисты его руки, оплетенные скверно вздутыми венами.

- Сейчас он как раз должен проснуться. Работает по ночам. Устает. Если заартачится, напомни ему про гемму Антиоха. Он падок на побрякушки. Хотел ее у меня купить весной, не вышло, так скажи, что я теперь антик даром отдаю. Пусть подавится.

На Хаана сошло просветление, он кашлянул и заметил:

- Последних слов ему ни в коем случае не ляпни. Исключительно обидчивая сволочь.

Вице-канцлер сник, погладил часы по гребню.

- Сделаешь дело и все забудь. Возьмешь в кассе суточные за три дни. Погуляй. Выспись.
Ты все понял? Вопросы есть?

Тошно сделалось на душе доктора Хаана. Он вглядывался в простоватое лицо собеседника, но не гадал ни о доносах, ни об успехе.
Две мысли метались в голом черепе, как подожженные воробьи:
Первая прочная, надежная:
- Эмму и Габи отправил к тетке в Нейбаден на два месяца. Подальше от городской жары
Темный покой коконом окутывал в его памяти лица жены и дочери.

И вторая навязчивая:
- Авель. Еврей Авель. Деликатно чинит мои часы. Они еще лет сто прослужат, даже конфискованные. Надо же понимать.

... Две недели назад бургомистра Бамберга, Иоганна Юниуса, почетного гражданина, собачьей ночью вывели из дома в одних портках на улицу два очень усталых человека в испанских касках.
Его нежно под локти посадили в глухую повозку и повезли за реку в тюрьму.

Ставни окрестных домов по пути следования колымаги были наглухо заперты и темны.
Но обыватели за ставнями почему-то не спали и не зажигали свечей.
Они лежали в холодных сырых постелях и слушали, слушали.
По брусчатке гулко колотили ободья казенных тяжелых колес.
Каждый горожанин думал:
"Мимо"

0

11

Господин Смерть никогда не отличался ни вежливостью, ни разборчивостью – приходил без стука и уведомления, хватал за горло своей иссохшей, похожей на распялившего лапки, паука, рукой за горло старых и молодых, богатых и бедных, больных и здоровых и ловким движением пальцев вынимал их душу, дабы отправить ее по назначению - куда заслужил человек за отведенный ему на земле срок: к вратам, оберегаемым Святым Петром или в преисподнюю, прямо к чертям в топку. В детстве Юрген почти воочию видел этого господина, когда случалось ему бывать в лечебнице для неимущих, проходить мимо нищих, чьи открытые взорам прохожих, гангренозные раны смердели трупным амбре, присутствовать на казнях, держа за руку матушку.
Теперь же, всякий раз вставая за конторку в камере для допросов, чтобы записывать признания обвиняемых, он чувствовал, как Смерть легчайшим холодящим ноги сквозняком, пробирается в комнату, ступая след в след за заплечных дел мастером, Хансом Люстигом, несмотря на свою массивную, жилистую фигуру, похожим более на лекаря или хирурга, всегда аккуратно выбритого и молчаливого, как во время работы, так и за пределами тюрьмы.
Да и не особенно жаловали горожане беседами Доброго мастера. Всякий имел немало шансов встретиться с ним здесь, в пропахшей кровью и железом темной камере.
И вот сейчас, слушая вице-канцлера, Тиссен испытал что-то похожее на детские свои фантазии, словно увидел серую, призрачную, как дымок от костра из сухих березовых поленьев, фигуру, вставшую за плечом Георга Хаана.
Невольно поежился, кивая в очередной раз головой, как фарфоровый болванчик, вроде тех, что украшают собой дамские столики. Вопрос о том, кем был для Хаана арестованный бургомистр, и какой прочности должны быть узы дружбы, чтобы идти на такие безумства ради попавшего в опалу принцу-епископу, человека, так и остался невысказанным.
Зато прозвучало тихое и уверенное:
- Будет исполнено в точности, господин вице-канцлер. Вопросов нет.
И в этот миг глаза писаря встретились с глазами Геогра Хаана, и не было во взгляде молодого человека той добродушной простоты, каковая обычно характера людям его роста и конституции тела. Взгляд был спокоен, внимателен, понимающ и тяжел.
- Разрешите идти?
- Ступай.

Ох, не хотелось Юргену Тиссену ввязываться в интриги бамбергских чиновников и каноников, скромная писарская должность и не располагала к тому, но усердие и педантичность, вкупе с молчаливостью наблюдателя, сыграли свою роль. В писаря Тиссена поверили, он стал частью судебного механизма и теперь должен был радоваться тому, что получил возможность вот так, пользуясь поручением подняться на ступеньку повыше. Донести на Геогра Хаана, спасая девицу Веронику или вовсе не исполнить поручения, в нужный час на аудиенции у Фрайтага, оглупев и начав страдать косноязычием и забывчивостью.
Суточные на три дня – тоже неплохо. Так глядишь, в следующем месяце можно будет справить новые сапоги.
С ними у Юргена была беда – иные носят обувь годами, а ему, какой бы хороший мастер не тачал сапоги или туфли, пары хватало от силы на полгода. В Риме, подле заботливого дядюшки, он и думать не думал, как обременительно для кошелька менять по четыре пары обуви в год при мизерном жаловании баварского писаря.
В мыслях о новой паре сапог к осени, Тиссен и покинул приемную вице-канцлера, прихватив и письмо, и подарок для капитана стражи.

В приемной сокольничего было не слишком людно. Судя по вспотевшим, сальным лицам и усталому виду присутствующих, многие ждали встречи с фаворитом Его Преосвященства уже не один час. Тиссен оглядел их, выпрямился во весь свой рост, оказавшись выше самого рослого из мужчин, на целую ладонь. Как обычно случалось в такие моменты, в приемной разом сделалось тесно. Негромкий говор смолк.
Готлиб, очевидно получивший достаточно, чтобы позабыть о приведенном сюда госте после устройства для него приема у Фрайтага, шепнул что-то на ухо стоящему подле дверей слуге и тот, косо глянув на писаря, кивнул, и едва из кабинета сокольничего вышел бледный, болезненного вида юноша, в щегольском парике и модном лосиного цвета камзоле, велел заходить Тиссену, назвав того, непривычным слуху Юргена именем Георг, словно это могло придать простоватому парню больше достоинства или важности перед очами Его Милости, Валентина Фрайтага.
Вспомнив, как едко и зло отрекомендовал того вице-канцлер, Тиссен выдохнул и направился в кабинет первостатейного сукина сына, сокольничего принца-епископа, за таланты свои ходившего по нынешний день в фаворитах.
Поклонившись не без изящества, но с бюргерской неспешностью и обстоятельностью, Юрген выпрямился и позволил себе взглянуть на юнца, коему был отведен этот кабинет. Валентин был моложе его самого, хорош собой, а лицо, как определил для себя Тиссен, имел нервное и живое.
Памятуя ватиканскую выучку и правила канцелярии, говорить первым писарь не спешил, спокойно дожидаясь, пока Его милость изволит обратить внимание на очередного для себя просителя из бесконечной череды подхалимов и лизоблюдов, ищущих пути и подступы к его Первосвященству, Иогану Геогру II Фуксу, ведавшему судом божиим на землях Бамберга.

0

12

Сцена третья:
Дворец принца-епископа. Левый флигель. Туалетная сокольничего Его Высочества.
Шелковая парчовая комната-бонбоньерка с лепниной на потолке. Арка открытого окна. За окном: черепичные чердаки города, дымники, флюгеры, террасные сады, кривая синяя сабля реки. Ленивый тополиный пух.
Душно. Парит. Будет гроза.

- Свободен. Пшел вон, - напутствовал Валентин Фрайтаг очередного просителя.

Поданную бумагу он подмахнул не глядя, используя спину ливрейного холуя, как пюпитр. Проситель бумагу перехватил и тотчас исчез, как дух, посылая воздушные поцелуи.

Фаворит епископа был помят, несвеж, с мешками под глазами, с недобритой левой щекой, спутанные светлые кудри паклей валились на плечи.
Под широким шикарным черно-золотым, с гадючим отливом халатом ничего не было, кроме самого Валентина Фрайтага в собственном соку.

Вокруг покровителя играл талией тонкий, как глист, цирюльник, деланный под французского пуделя. Бритва в его руке вспыхивала нестерпимо, как смычок. Цирюльник зеркально повторял раздраженные движения фаворита, подбирался к намыленной щеке и шепелявил, погибая:
- Умоляю, вашсветлось! Последний штрих!
- Вон, я сказал, - ласково отмахнулся Фрайтаг, но все же окунул лицо в подставленное влажное полотенце.
Вынырнув из теплой мокрой махры Валентин враз посвежел и ожил.

Пальцы его с опухшими фалангами, в которые въелись намертво десять наборных перстней, заметно дрожали с похмелья.
Был он невелик ростом, но крепок грудью и станом, белокур, юн, хотя лицо и шея уже слегка отяжелели от обильных дворцовых лакомств, но положение пока что спасали капризный цезарский подбородок с ямкой и холеный матовый оттенок кожи.

Небо над Бамбергом за окном выцвело от зноя добела. В комнате плотным кубом стоял запах пачулей, амбры, перегара и персидского порошка от блох. Убийственную смесь можно было резать ножом.

Обстановка была под стать хозяину.

Китайские ширмы, дамского фасона раскоряка-секретер, столик из розового дерева, заваленный слипшимися леденцами, перчатками, пудреницами, табакерками, модными гравюрами и прочим великосветским мусором.

Сразу при входе била в глаза посетителю стенная роспись. Плотоядная розовая мифология. В два человеческих роста дебелая, как трактирщица, баварская Венера анфас, сливки с кровью, в чем мать родила.
Ее левую дынную грудь сосал купидон, увесистый и задастый, как пони, а правую взвешивал на ладони голый Марс, без штанов, но в шлеме.

Между ног Венеры, отсекая талию и бедра с рыжим треугольником лона, виднелся абрис потайной двери в спальню. По замыслу художника пьяного вдрызг хозяина покоев два лакея волокли под утро в дивные ворота вечной женственности.

В углу играл на флейте мальчик лет пятнадцати, наряженный для потехи турком.
На витой жердочке с кольцами хлопали крыльями и прихватывали калеными клювами цепочки на лапах три крупных радужных попугая ара.

Вытянулся во фрунт рослый гайдук-мадьяр, держа в руках серебряное блюдо с егерской стопкой, запотевшим графином шведской водки и горкой кислой капусты с колотым льдом в хрустале.

Фрайтаг вперил мутные карие глаза прямо в лоб Юргена Тиссена. Опрокинул стопку, подцепил в щепоть капустные сусли, с хрустом зажевал, роняя мутные капли рассола на морозный кружевной ворот халата.

Он боком плюхнулся в кресло нога на ногу. Полы царской хламиды задрались, обнажая колени с остями плохо выбритых волосков.

Гайдук привычно налил вторую стопку.

Валентин сощурился и присвистнул, смерив на глаз рост и стати посетителя.
Побарабанил по подлокотнику пальцами. Намотал на указательный палец локон. Подразнил перстнем попугая.
Протянул со вздохом, сквозь зубы:
- Так. Валяй быстро. Мы не завтракамши. Ты что такое?
- Дур-рак! - сообщил попугай, почесывая клюв крепким когтем.

0

13

Атмосфера этого кабинета разительно отличалась от той, к которой за последние месяцы привык Тиссен. Полногрудая Венера с купидоном у сосца напомнила ему Рим, с его откровенными скульптурами, фресками прошлых столетий в храмах и на стенах палаццо, жизнелюбием и страстью, столь свойственными италийцам. Тоскливо екнуло в груди и всплыл преследующим Тиссена наваждением запах свежей крови, словно душок из мясницкой лавки.
-Послание, Ваша милость, - произнес он многозначительно, отмерив после короткую, интригующую улыбку, будто бы извинение за неспешность с передачей оного адресату, - по делам одной дамы.
Фрайтаг производил впечатление человека, хоть и понимающего тонкости кулуарных интрижек, но относящегося к ним совершенно наплевательски, но Юрген уповал на то, что затейливая этикетная игра в лицемерное уважение к чести замужних дам и невинных девиц, блюдущих себя до свадьбы Валентину знакома и ясна. Как и всякому ясно, что дама, рискнувшая передать письмо, пусть и анонимное, слишком уж устала блюсти свою честь и надеется если и не на ответные чувства, то на короткое развлечение.
- Настоятельно просили передать наедине, во… избежание.
Подобные слова естественней и органичней прозвучали бы из уст холеного лакея или мальчишки-пажа с озорными глазами, но писарь держался без жеманства и смущения. В школярские годы, Юргену случалось беседовать и на более деликатные и интимные темы, оттачивая риторские умения за кружкой молодого вина в компании однокашников.
- И, если Ваша милость изволит, - Юрген чуть подался вперед, но не шагнул в сторону стола, а лишь переступил, сместил вес тела с правой ноги на левую, - передать решение.
Высказавшийся минутой ранее попугай косился на посетителя, словно искал среди известных ему слов новый, более яркий и подходящий тому эпитет.

0

14

- Наедине. На-е-ди-не-е... - немелодично пропел Валентин Фрайтаг.

С похмелья у него был крайне неприятный тенор. Глаза у него сделались, как у живого карпа, которого рыбник оглушил на прилавке деревянным молотом. Сложно было сказать, живой этот карп или пришел ему капут.
- Посмотри, сударь Кокушка, - обратился белокурый фаворит к попугаю, - Пришел великан и хочет, чтобы я остался с ним наедине. Как ты думаешь, друг-птица, какое решение я приму? Наша милость позволит?
- Крррах! Дурррак! Поррроть! В крровь, в крровь, - откликнулся попугай и щелкнул фундук.

Валентин Фрайтаг потер тяжелые веки кулаками, проморгался.
Встал, вскинул ладони к плечам и заорал фальцетом:
- Все вон!

Турок с флейтой, гайдук с водкой, секретарь-лосось, мутные рожи просителей в дверях: решительно все содрогнулось и сгинуло, как малярийный бред от глотка хины.

Остался высокий свист стрижей за окном, признак жаркого и долгого лета, да вездесущий тополиный пух, катавшийся клубами по углам и "елочкам" янтарного наборного паркета.

Пала такая тишина, что слышно было как над жирными сладостями в плошке назойливо зудит мясная муха.

Валентин подошел вплотную. Его лоб едва доставал до плеча Тиссена. Обдал визитера густым выдохом несвежего рта, спирта, козлиного пота и лилейного масла. Запросто почесал безволосую грудь под халатом, зевнул. На лоснистом шелке под мышками выступили кислые телесные пятна.

Дернул из его руки бумагу, как ребенок срывает пряник с рождественского дерева, присел на подоконник, болтая голой ногой. Развернул и вчитался. Пальцы свободной руки барабанили по крашеному дереву.

Валентин читал. Холеное сытое лицо стало гипсовым смертным.

Закончив, Фрайтаг швырнул прошение на пол. Заговорил неожиданно низким глухим голосом. Славянский пришепетывающий акцент, свойственный жителям Каринтии или Саксонии, не покинул его речи.

- Хаан написал эту ересь лично? Печать его, я вижу. Руку приложил. Как давно? Датировано вчерашним днем. Но мало ли. Он что, не знает, где находится бывший бургомистр Иоганн Юниус? Хаан ждет ответа? Чего ты хочешь от меня, верзила? Отвечай, у меня времени в обрез. Голову мутит, с утра не жрамши, как галерник. И ходят, сволочи, ходят. Все им - дай. Нет продыха. Их много, а я один.

... Человек, который вот уже четыре года отзывался на имя Валентин Фрайтаг, знал, что вице-канцлер доктор Георг Хаан три дня назад отправил к тетке в городок Нейбаден свою жену Эмму и дочь Габриэлу, смешливую черненькую Габи семнадцати лет. Валентин знал, что в тот же вечер вслед за обеими женщинами был выслан отряд рейтаров, подчинявшихся принцу-епископу, как собаки хлысту.

Валентин почти видел, как темные всадники в темных латах на темных лошадях скачут нарысью по вересковым пустошам , оврагам и гарям, дробят подковами порубленные по военному времени виноградники и воровские пустыри. В ночь сорвались казенные всадники в испанских шлемах. Кони копытят глину на торговом тракте, гулко бьют на галопе по горбатым римским мостам.

Валентин Фрайтаг слез с подоконника, икнул в кулак и похлопал Юргена Тиссена по плечу. Липко и манерно потрепал по щеке, указывая глазами на продухи - "бычьи очи" под лепиной потолка, удобное место для наблюдения извне. Бросил капризно:

- Хаан что-нибудь просил передать без протокола? Не стесняйся, юнкер, мы тут одни. Если у тебя есть деньги, у меня есть время. Говори прямо.

На мог взгляды Тиссена и Фрайтага встретились.
Карие острые глаза Валентина были абсолютно трезвы.

0

15

Монотонные часы, проведенные за конторкой в пыточной камере, где плодилось и множилось под инструментами Доброго Мастера число бамбергских колдунов и ведьм, приучили Юргена ничем – ни взглядом, ни выражением лица, ни сбоем дыхания не выдавать своего интереса или возмущения по отношению к происходящему. Потому он даже не дрогнул, когда Фрайтаг петушиным фальцетом в визг прогнал свою челядь. Потому не изменился в лице, когда невысокий и оказавшийся теперь вблизи таким хрупким, молодой повеса, дыша кислым перегаром, потрепал его по щеке с той развязной интимностью, какую позволяли себе старые шлюхи из тенистых переулков, прячущие под перекрестьем концов своих платков обвисшие груди и уповающие на то, что их опыт вкупе с низкой ценой могут кого-то еще прельстить и позволить заработать на кружку дешевого пойла в грязном трактире.
Молчание Тисена, последовавшее за коротким кивком в ответ на вопрос, сам ли Хаан писал письмо, явилось следствием раздумий о том, стоит ли исполнить поручение вице-канцлера беспрекословно, не добавив ни слова более к веленному, или же…
Он одними глазами, не поворачивая головы, проследил за взором Валентина и миг спустя смотрел уже на взлохмаченного, помятого, но на диво сосредоточенного и собранного мужчину.
- Разве что…
Задумчивые слова легли в знойную тишину дня так же легко, как птичьи трели.
- Антик Вашей Милости завещали – гемму Антиоха.
Хаан не мог не понимать, что последует за его попыткой добиться смягчения условий для Юниуса и, ставя печать под письмом, что уже было прочтено Фрайтагом, подписывал себе приговор.
Самое время было поклониться со словами «ничего более» и покинуть кабинет, оставив епископского сокольничего наедине с фривольными росписями на стенах, болтливым попугаем и мыслями, как поступить.
Но Юрген медлил, читая в онемевшем лице собеседника неожиданное внимание к автору послания и его делам.
- Мне передать что-нибудь для особы, писавшей Вам? Или же для господина вице-канцлера? Можете располагать мной сегодня, коли надобно, Ваша милость.
Голос писаря остался так же сух и ровен, но взгляд потяжелел, а на лицо набежала тень, неуловимо меняющая мимику так, что за какие-то мгновения равнодушно-глуповатое выражение окончательно сошло с лица Тиссена.

0

16

- Гемма Антиоха?- Фрайтаг снова отошел к окну, крепко поскреб бритую кожу под челюстью, - Свершилось. Я-то думал, что этот скупердяй легко расстается только со своими волосами. Запомни, юнкер: все плешивцы - жадные крохоборы. Поэтому среди женщин мало лысых. Бабы любят транжирить деньги. Эту истину я тебе отрываю от личного опыта. Пользуйся моей щедростью.

Он будто невзначай обеими руками взбил и поправил пышную шевелюру.

Валентин благодушно трепался, но на самом деле мысли его работали, как механизм грамотных часиков Георга Хаана.

Ему предстояло передать вестнику самое главное, о чем он знал уже три дня. Приказ об аресте вице-канцлера Бамберга, а равно и его домашних, был подписан принцем-епископом в его присутствии. Прошение уже ничего не решало. Хаан давно был ячменем на глазу принца. Надоела его честность, его щепетильность в юридических вопросах и стремление затягивать процессы, а хуже того: попытки до последнего защищать осужденных.

Делу был дан ход, но пока что за жертвой наблюдали, не приближаясь. В лексиконе епископа подобная тактика называлась "водить карася на леске". За этим "вождением" следовала внезапная подсечка.
После этого карася можно было хорошенько отбить и поджарить в масле.
Все это Валентину нужно было сказать так, чтобы не утопить ни себя, ни этого простоватого с виду, но явно понятливого писаря.
За гемму Антиоха Фрайтаг уцепился, как за пресловутую соломинку.

- Вот что, юнкер, как-бишь-там-тебя, - развязно начал Валентин, - В городе жарко. Очень жарко. Передай своему Хаану, что мне недосуг с ним встречаться в Бамберге. Хочет продать вещицу, пусть едет за город. Сегодня же. Сейчас. Я желаю пикника, загородных увеселений, воздуха наконец. Пусть оторвет свою тощую задницу от магистратского кресла и летит на выселки, что есть духу, как будто сам Люцифер клюет его в копчик. И пусть не рассчитывает, что я назначу ту цену, которую предлагал весной. Ничего, пусть проветрится. В его годы это полезно. Вот мое последнее слово. В городе я у него не куплю даже шерсти с яйца. Каприз у меня такой.

Фрайтаг говорил нарочито громко и внятно. Потом уставился на свои отполированные жемчужной крошкой ногти и, оттопырив губу, прибавил:

- Он сто лет не был в отпуске. Скоро на лысине поганки вырастут от великих трудов. Дочку с женой он ведь сплавил. К тетке. В Нейбаден. К этой старой усатой карге, которая держит трактир "У водяной крысы".

Взгляд Фрайтага чуть не прожег лоб визитера. Валентин от души зевнул, приняв мнимо расслабленную позу, проще говоря, растекся в своем халате по подоконнику похмельным тестом.

- Вот скажи мне юнкер, ты бы назвал так трактир? И я бы не назвал. А, кстати, дочка у него прелестная. Спелая черная слива. Бьюсь об заклад, что у них в роду имелась жидовинка. Фигурка - умереть, не встать, грудки в вырезе нежные, бархатные глаза, - он поцеловал пальцы, сложенные в щепоть, протянул гнусаво, - Заметь, она - целочка. Это я тебе гарантирую. И такую сочную барышню отправляют к водяной крысе. Твой Хаан не знает вкуса жизни. Ночью по жаре с дурой-нянькой с клушей-матерью, типичной бюргершей, трястись в скучном возке по разбойничьей дороге. На Мельницах постоянно грабят, шляется всякая сволочь. А он остался в городе. Хорош папаша.

Валентин надеялся, что Юргена насторожит осведомленность фаворита епископа о передвижениях семьи вице-канцлера.
Если бы некий лекарь стиснул бы сейчас запястье Валентина Фрайтага, он удивился бы бешеному биению его полнокровного пульса.

Фаворит потянулся с хрустом, закидывая руки за голову.

- Запомнил? Передашь? Давай, дуй отсюда, деревня. Утомил.

0

17

Сцена третья с половиной.
Старая ратуша города Бамберга на насыпном острове. Кабинет вице-канцлера города Бамберга, Георга Хаана.
Время действия: между четырьмя и шестью часами пополудни. Как раз тот момент, когда юнкер Юрген Тиссен улаживает дела во дворце, беседуя с капризным фаворитом принца-епископа.
На левом берегу реки чистый здоровый воздух, здесь плачут немолчно барочные фонтаны с купидонами, здесь пышно цветут махровые розы в бюргерских палисадах. Бамберг - прекрасный город. Особенно для того, чтобы остаться в нем навсегда. Война так далеко, что мы о ней не помним. Нет никакой войны, не бывает на свете войн, что вы, что вы. Отцовские часики на конторке делают "тик-так".

После того как писарь Юрген Тиссен отправился с поручением, доктор Георг Хаан успокоился и снова стал важен и спокоен. Он оправил на плечах черный шелк магистерской мантии, окунул голую голову в кружевные крахмальные брыжи и разобрал накопившиеся бумаги.

Ежедневные доносы он, морщась, откладывал в левую стопку. Другие бумаги подписывал, выводя привычный вензель, посыпал чернильные строки песком. Пил кислую воду с мухами из высокого стакана. Крошил на тарелке сухую галету с изюмом. Есть не мог. В горле спазм.

Хаан высыпал крошки на подоконник. Но в этот час все птицы Бамберга были заняты своими делами. Никто не хлопал крыльями, не клевал хлеб. Слышно было, как внизу гремит, перепрыгивая через плотину река.

Часики пробили со звоном шесть пополудни.

За дверью кабинета заварилась скверная возня и топот кованых сапог.
Георг Хаан стиснул перо в руке. Хрустнула и сломалась в белых пальцах ость.
В дверь снаружи барабанили кулаками.
- Кто там? Мой рабочий день кончен! – крикнул Георг Хаан.
- Именем Его Высочества отпереть немедля, - гавкнули за дверью, - Вы арестованы по обвинению в ведовстве и опасном образе мыслей. Сопротивление бесполезно. К стене!
- Да. Сейчас. Господа. Иду.

Георг Хаан прошел к двери. Помедлил, обтирая холодный цыганский пот под затылком.
Это большое искусство - открывать дверь казенным людям, когда они бьют в порог каблуками и трясут гербовой бумагой с особыми полномочиями.
Нужно принять правильное выражение лица. Взять узелок с сухарями, мылом и бельем. Вспомнить названия всех запрещенных книг, которые стоят у вас на полке. Рабле. Данте. Платон. Сафо. Свифт. Сирано де Бержерак. Барон Мюнхгаузен.
Вы себе не представляете: книги, которые вы читаете, запрещены, либо растлевают подрастающее поколение самим фактом существования.
Большинство книг на сей год даже не были написаны. Но уже под статьей. На всякий случай.

Георг Хаан отодвинул задвижку. Дверь резко распахнулась.

Люди ударили его в лицо с ноги и вошли в кабинет, переступая через упавшего вице-канцлера, который внимательно хлебал на коленях из горсти кровяную юшку с кусками зубов.

В коридоре стражники в касках-морийонах едва сдерживали серых служебных собак. Псы кашляли, роняли слюну и скребли когтями половицы.

Георг Хаан встал на карачки, опираясь на порог, но его снова сбили с ног. В кабинете, пронизанном солнцем, орудовали пять ловких людей в серых камзолах.

- Начальник, – спросил доктор Георг Хаан, - За что?

Ему никто не ответил. Искали улики.

Агенты пушили веерами книги, вываливали пинками на пол ящики с документами, давили подошвами старые папки с делами, кололи топориком секретер и весело курочили внутренности конторской мебели. Читали личные письма вслух. Ржали.

Молодой человек с модным начесом на лбу поднял Георга Хана за шкирку и разорвал на его плечах судейскую мантию. И стал лысый доктор гадок и гол. Слишком тощие ноги, черный камзолишко с заплатами на локтях и даже пузцо хилое втянутое, как у больного кобеля, под потертым ремнем.

Казенный мальчик развернул вице-канцлера к себе близко, как любовник, улыбнулся и обдал гнилостным запахом из пасти.

- Руки за спину, говно. Там разберутся "за что", - пнул в копчик, - Пошел. Глаза вниз.

Георг Хаан опустил глаза. Арест. Ему очень хотелось спать. Прямо тут на ступеньках ратуши. Лечь бы калачиком.

Его вели вниз по лестнице. Брехали с хрипом псы. Молодчик с начесом подталкивал в поясницу набалдашником трости.
Георг Хаан шел бережно, не опираясь на перила.
Из конторских комнат выглядывали лица. Писари. Курьеры. Юристы.
Лица были белые. И двери захлопывались одна за другой на его последнем пути.

Мы не с ним.
Мы его не знаем.
Берите кого угодно.
Только не меня.
Не моих родных.
Не моих друзей.
Я не виноват.
Кого угодно, только
Не меня.

Арестованный Георг Хаан вышел во двор ратуши. Его под локти усадили в черную повозку с белыми крестами.
В тюремном возке пахло блевотиной и тополиным клеем.
Возчик свистнул, хлестнул по спинам коней вожжами.
Георг Хаан ударился виском в стенку и подумал о жене и дочери.
"Эмму и Габи я отправил к тетке в Нейбаден. Они не останутся в Бамберге. Они не узнают, что произошло со мной. Юрген Тиссен. Передай прошение и возьми отпуск. Ты чистый. Ты, давай, парень, живи долго"

... В кабинете Георга Хана до позднего вечера продолжался обыск. Порхали рваные бумаги. С конторки сбросили часы, чей-то сапог наступил на циферблат и ход механизма навсегда треснул и прекратился. Откатилась в угол расколотая резьба часовой короны. Шестеренки, пружина.
Еврей Авель не смог бы снова запустить механизм. Потому что Георг Хаан забыл о том, что часового мастера Авеля, его жену Риву, свояченицу, зятя и пятилетнюю дочку сожгли на костре два месяца назад. Их пепел высыпали в выгребную яму.
Доносчик получил треть имущества.
Оловянную посуду, одеяла, мешок сушеных яблок, мерку бисера и детские игрушки.
Больше некому чинить часы в городе Бамберге.
На двери кабинета вице-канцлера подвесили свежую красную сургучную печать.

Должность вакантна.

0

18

Миссия, с каковой «племянник» кардинала прибыл в Баварию, нехотя расставшись с вольготной жизнью не обремененного обязательствами школяра, была довольно проста – смотреть, слушать и запоминать, чтобы в должный час, перед судом, свидетельствовать обо всех делах, что вершились в тюремных застенках и на площади Бамберга в дни казней. Но теперь, по прошествии полугода службы в епископской канцелярии, Юрген, научившись забывать лица и имена казненных знакомцев, мечтал оставить этот сытый город, где вонь горящей плоти, казалось, въелась в стены домов, а у жаренных свиных колбасок был странный привкус.
И как красавчика-сокольничьего не тошнило от сытой жизни под крылышком Фухса?
По мере того, как с уст Фрайтага слетали капризные словеса, лицо писаря становилось все мрачнее и мрачнее, а после и это выражение исчезло, сменившись ничего не выражающей маской. Такие можно заметить на лицах караульных, соперничающих в своей часовой неподвижности с каменными горгульями на часовой башне. Но глаза блестели живо и азартно, и лишь изредка блеск этот гас за полуопущенными веками с жесткой щеткой коротких ресниц. Он успевал вставлять меж предложениями Валентина только короткие слова, выражающие понимание поручения и готовность исполнить его тотчас. А сам лихорадочно обдумывал услышанное, взвешивая каждую возможность, оценивая последствия каждого своего шага.
«Хаан – лысый дурак, - горчила подлая мыслишка, - пусть выкручивается потом сам. А баб его можно взять в оборот. Увезти сперва в Аугсбург – укрыть на день-другой у верного человека, пока обустраиваю дела с поездкой, может даже отправить фрау Хаан потом в обитель цистерианок, а Эмму забрать с собой в Рим»
Он едва заметно поджал губы, глянул в сторону на занявшегося чисткой своих зеленых, с синеватым отливом, перьев, попугая, так и не покинувшего свою жердочку на шесте в половину человеческого роста.
«.. вдвоем, без поклажи, остановившись для сна два, может три раза, мы будем в Риме прежде, чем Юниусу вынесут приговор…»
И тут скорбной кляксой упала мысль «уж я-то знаю». Остро заточенное перо в мясистых пальцах писаря зафиксировало на бумаге признания и рассказы десятков людей. Среди которых выделялся один говорливый юнец, вихрастый, веснушчатый, с рыжими ресницами над бледно-серыми, словно выцветшими глазами, что некогда были голубыми. Изредка, когда Юрген позволял себе посмотреть на мальчишку, ему мнилось, что тот безумен. Но его безумные россказни пришлись по душе священникам, а главное – принцу-епископу.
Дослушивая Валентина, Тиссен решил уже, что посулит Хаану папское помилование для Иоганна Юниуса, чтобы вице-канцлер нашел благовидный предлог для отсылки писаря из бамберга с каким-нибудь поручением. Ни грубость, ни нарочитая развязность сокольничего уже не смущали Тиссена, еще не понявшего до конца, что за игру ведет этот человек, но понявшего, что сейчас, в данный момент, он явно намерен предупредить вице-канцлера о беде, нависшей над его семьей.
Коротко, с прилежной учтивостью, отблагодарив Фрайтага за внимание и ответ, Юрген покинул кабинет и едва сдержался, чтобы не бросится бегом к ближайшей лестнице. Сошел чинно, спокойно, разглядывая золоченую лепнину под потолками, да яркие, писанные чистыми цветами, фрески в арочном обрамлении прихотливых рельефов.
И лишь, покинув епископский дворец в сопровождении немногословного Готлиба, поспешил к себе на квартиру – выпотрошить шерстяной матрас, надежно хранивший довольно тощий кошель с серебром да купленный уже здесь, в городе отличный шпрингклинге, ничуть не уступающий италийской даге с разбрасывающимся лезвием. Нож покороче покорно улегся в кожаные ножны и Тиссен, перекрестившись под мысленную молитву Богородице, отправился к постоялому двору с целью купить у кого-нибудь из прибывших в город лошадь повыносливей.
Минуты утекали безвозвратно, и самому Юргену казалось, что прошла вечность, прежде чем он оказался за городскими воротами и смог, наконец, изо всех сил вдарить пятками по бокам чалого жеребца, посылая того галопом вслед за россказнями Фрайтага.

0

19

Слуги одевали Валентина после долгой ленивой ванны. Холуи и приживалки пристально вились вокруг, как помойные мухи, хвалили наперебой и золотые кудри и переливы китайского шелка на тонком белье, а потом и узор камзола из камки, малинские кружева, формы обтянутых французскими чулками икр. Им было решительно все равно, что славословить.

Два натуральных арапа в алых чалмах держали перед фаворитом тяжелое овальное зеркало муранской работы. Черные мышцы бугрились на их предплечьях и голых спинах, будто смазанные маслом. Ветер из окна развевал пунцовые шаровары рабов. Маникёр-румянщик, как живописец, смешивал на палитре ароматные масла и наносил тонкой кисточкой на шею, запястья, виски и ямку меж кулючиц господина.
Нарядный, завитой и напомаженный Валентин обернулся к прихлебателям.
Дернул сытой щекой и топнул каблуком в паркет. Улыбнулся и заорал:

- Брысь, ублюдки. Чтоб духу не было! До вечера! До ночи! Никогда! Надоели!

Сгинула челядь, привычная к капризам фаворита. Маникёр провалился в пол, как призрак. В золоченых покоях стало просторно и тихо.

Валентин по-бычьи ткнулся лбом в зеркало, постоял, подышал. Стер выпот выдоха с чистой поверхности ладонью. И встретился взглядом с темно-серыми глазами своего отражения. Смертельно усталые и бесстыдные зенки были будто врезаны в смазливую мордашку от постороннего человека. Лет примерно сорока-пятидесяти. Хорошо дотошна пожившего. Скверно, когда глаза старше тела на тридцать лет.

Впрочем, досадная, как заноза, деталь исчезла моментально, Валентин нацепил прежнее пустое, как яйцо, лицо, и день покатился обычным порядком.

Об аресте Георга Хаана Фрайтаг узнал за игрой в волан. Его партнер, старый судья Отто Кох обмолвился между делом о конфузе. Сегодня Фрайтагу не везло в игре. Он мазал, ронял ракетку, злился. Проиграл Отто Коху четыре имперских талера. Виной тому было, конечно же, жестокое похмелье.

Оно же начисто отбило аппетит. Сокольничий не явился к ужину. Принц-епископ, теряя терпение, послал за ним. Вскоре ему доложили, что Валентин Фрайтаг, закатив обычный для его норова концерт, разогнал слуг и уехал в город. В полном одиночестве. И, судя по всему, направился в квартал Масляных Ламп на всю ночь. Очевидно, его настолько расстроил проигрыш в волан.

- Сколько можно! – принц-епископ скомкал и бросил на стол салфетку, поднял глаза к расписному плафону потолка. В голубом нарисованном небе реяли ангелы с трубами и без оных. Ангелы ничего не ответили принцу-епископу.
- Его когда-нибудь зарежут сутенеры! Или схватит французскую сухотку. И очень просто, - страдал принц-епископ, - Четвертый раз за месяц. Ему что медом намазано в этой смрадной дыре? Если ему так нужны девки, то пусть мизинцем шевельнет, приведут хоть табун. Ах, дитя, дитя ретивое. Кудри, ветер в голове... Вернуть его немедля, что ты стоишь, болван? - обрушился он на начальника охраны Готлиба.
Тот развел руками.
- Не сочтите за дерзость, ваше преосвященство, но я помню ваш приказ девятого дня. Ничего не предпринимать.
- Забыл, - обреченно махнул рукой принц-епископ, - Ты прав. Свободен.

Почтенный Иоганн Георг II Фукс фон Дорнхайм ценил своего фаворита в основном за безыскусную цветущую глупость. Он так устал от умных и двуличных людей. А душка- Валентин радовался пустякам. Гранатовой серьге, перстню, сладостям, обезьянке, обновке от хорошего портного, ночному кутежу. По скудоумию он был неспособен ни на каверзу, ни на удар в спину, ни на подковерную интригу. Принц-епископ отдыхал с пригожим дураком не только телом, но и душой. Так усталый политик порой умиленно любуется возней младенца или котенка на ковре у камина. Искушенный сухой разум схоласта, инквизитора, вельможи нуждается в ком-то поистине безмозглом. Но у любого породистого пса есть изъян. Эталонный холеный кобель норовит удрать из уютной господской псарни и по уши зарыться в ближайшую помойную яму.

Молодой Валентин Фрайтаг был завсегдатаем грязнейших борделей в окрестностях Бамберга. Уезжал без спросу и, как доносили шпионы, выбирал самых жирных, опустившихся и безобразных гарпий, от которых сплюнет и перекрестится даже пьяный живодер или золотарь.

Сколько раз стражники приволакивали его из притонов на плаще пьяным, обобранным до нитки, избитым. Принц-епископ читал ему поутру гневные нотации, но все его тирады пропадали втуне. Валентин замыкался, хандрил, отворачивался лицом к стене, устраивал отвратительные сцены с битьем дорогой посуды и рыданиями, которые очень портили лицо. Наконец епископ сдался и приказал начальнику охраны пустить дело на самотек.
- Перебесится! Молодо-зелено.

Но всякий раз, после визитов Валентина к Масляным Лампам, епископ мстительно посылал в его покои любезного доктора. Доктор придирчиво осматривал юношу на предмет перламутровой сыпи и лобковых вшей.
Принц-епископ отужинал в одиночестве.
На смену душному дню в Бамберг пришла не менее душная ночь.

0

20

Сцена четвертая.
Июня тридцатого дня, 1628 года, Святого Оттона Бамбергского празднование.
Заполночь.
Торговый тракт. Поворот к деревне Нейбаден. Мост через реку Регниц. Окрестности трактира «У водяной крысы».
Короткая недобрая ночь.

В квартал Масляных Ламп Валентин приехал после заката солнца. Вшивый подол доброго города Бамберга валился с дикого берега к реке мешаниной домишек, шалманов, кабаков низкого пошиба, чересполосицей заборов и свинарников.

Здесь гостевала пьянь и мразь, пили горькую рыгаловку, жгли топленое сало в плошках, жали по углам больных девок с пестрыми заплатками на рукавах. Пиликала расстроенная еврейская скрипчонка, визжали под смычком кошачьи кишки струн. Под лестницей слепой солдат крутил ручку гнусавой колесной лиры и пел о бедном и богатом Лазаре. Черепок у его гноящихся ног был полон медяков. Убогих тут по пьяни любили.

Фрайтаг швырнул поводья шелудивому у коновязи, прошел сквозь чадный общий зал и спросил у бордельной мамки, свободна ли Безумная Грета.
Безумная Грета была свободна.
Она не зря была тезкой тяжелой бомбарды. Говорили, что на одну ляжку она может положить дюжего клиента, а другой прихлопнуть его насмерть, как комара. Колоссальная баба тридцати с грузом лет. Истинной ее страстью было вязание. Валентин был знаком с ней уже три года. Всегда он заставал ее сидящей в своей каморке со спицами и клубками шерсти. Вечно она вязала длинный чулок, который мог быть впору только Голиафу.
Валентин прикрыл дверь, отсекая гогот и говор из кабака. Щелкнул задвижкой изнутри.
Сухо поцеловал Безумную Грету в отечную щеку.
Баба подняла глаза, накинула пару петель. Спросила:
- Опять?
Валентин вложил ей в ладонь монеты.
Безумная Грета спрятала деньги под юбку и кивнула на рундук.
- Скажу, как всегда, что был у меня пьяный и брал по-всякому. Никого сюда не пущу. Доскачешься, кудряш, обстригут.
- Не каркай. Буду утром.
Валентин достал из рундука темную простую одежду, не стесняясь мгновенной наготы, переоделся у жаровни, свалил комом богатое тряпье.
Поднял раму и махнул в окно ногами вперед.
Безумная Грета покачала головой. Снова заплясали спицы. Грета заохала, зачмокала и заголосила так, сотрясая задом скрипучую койку, что клиенты и товарки по своим каморам одобрительно замычали.

... Пешком по береговым зарослям, минуя по-волчьи запертые на цепи улицы и городские заставы, Валентин отмахал полтора часа по бездорожью, даже не задохнувшись.
Постучался в окно слепой вороньей халупы у водяной мельницы на отшибе.
Прислушался к шаркающим шагам хозяина, сощурился на выставленный с крыльца фонарь на цепочке.
И быстро сказал:
- Корона Ирода и сова.
- Заходи, - ответил темный заспанный хозяин. Заскрипели тяжелые петли. И снова теплые монеты легли горкой из ладони в ладонь.
У бобыля-мельника Валентин забрал рейтарский меч и седельный пистоль. Вывел из сарая неказистого, но выносливого коня.
Торопливым дроботом ударили по гати воровские подковы.
Мельник зевнул, потушил свет и свалился спать.

... У человека, который несколько лет называл себя Валентином Фрайтагом, а на самом деле не имел никакого имени отроду, кроме собачьей клички Валет Кубков, чутье помещалось в области хребта и копчика. Муравьиный холодок на пояснице обманывал редко. Сегодня чутье было особенно острым.

Летние ночи слишком коротки. А эта как назло была из тех, что в народе называют «воробьиными». Стволы деревьев по обочинам то и дело освещались яркими быстрыми зарницами. Где-то далеко ворочалась сухая гроза, бросала сполохи.
... Хаана уже не вытащить. Горелое мясо. А бабы хорошие свидетели. Наниматель обещал за каждый голос против епископа золотом...

У поворота на трактир Фрайтаг остановил взмыленного коня. Тяжкий темный зверь задрал голову, попятился, давя крупом кусты ежевики. Всадник передернул поводья и замер, как памятник на королевской могиле.
Дурные дела заварились во дворе трактира «У Водяной крысы». Рвались огни факелов, сыпалась брань, фыркали казенные лошади, мелькали на летней террасе солдатские каски. Вскрикнула женщина, послышался тупой удар, как в мешок с мукой, и все стихло.
Фрайтаг выругался одними губами.
Плохо. Опоздал. Семью вице-канцлера брали теплыми.
Он сосчитал лошадей и солдат по головам, вышло порядочно.
Холодная ладонь легла на рукоять тяжелого пистоля.

0

21

… А мгновение спустя на плечо Валентина Фрайтага опустилась широкая тяжелая рука его недавнего посетителя. Несмотря на массивность, Тиссен был до недавнего времени подвижен и проворен, любил и бодрый галоп, когда бока лошади лоснятся от пота, а с морды летят хлопья пены, и хорошую драку. И теперь тело его сладко ныло, а сам он успев за время, прошедшее с момента, когда оставил лошадь у коновязи снаружи, обойти трактир вкруговую, чтобы удостовериться в наличие второго выхода с широкого двора и в том, что дверь в заборе была лишь притворена а не заложена на засов. Вернулся, чтобы отпустить лошадь и заметил спешивавшегося Фрайтага.
- А пристало ли вашей милости, на ночь глядя, гулять так далеко от особняка преподобного Фухса?
Сухой, недобрый шепот коснулся теплом дыхания уха сокольничего, а пальцы правой руки Юргена сильнее стиснули рукоять шпаголома.
- Не ровен час оступитесь где, - глумливая забота, просочившаяся в тихие слова Тиссена, звучала угрожающе, - или напоритесь на что-нибудь поострее серебряной вилки.
Обычно в ситуациях, когда следовало прогнать мешающегося под ногами олуха, случайного свидетеля или просто припугнуть излишне назойливого и памятливого заимодавца, подобных речей, вкупе с внешним обликом Тиссена и опасным блеском свинцово-серых глаз, хватало с лихвой.
- Ступали б вы домой, право. А я позабочусь о семье вице-канцлера.
На заднем дворе трактира, над полупустым по лету сенником уже клубился дымок занимающегося веселого пожара. В своих методах достижения целей скромный писарь епископской канцелярии не уступал викарному епископу Фредерику Фёрнеру, чья фанатичная жажда истребления зла на земле воплощалась в кострах перед городской ратушей.

0

22

Спалился.

Обычно Валет Кубков бил по наитию, прежде мысли. Но в эту ночь рисковать напропалую было опасно. Он не вздрогнул, когда ладонь легла на плечо, только на миг пресеклось дыхание.

Он слушал голос, почти не вникая в речь. Несмотря на темноту, на то, что наряжен он был простолюдином, что волосы были стянуты в «хвост» и плотно убраны под квадратный солдатский берет, его узнали. Значит – вели. Плохо.

Голос спокоен, как шмель гудит. Глумлив. Самоуверен. Хорошо.
В руках у меня только пистоль. Выстрелить не успею. Плохо.
Пистоль добротный, по руке. Миланская работа. Хорошо.

Валет повернулся всем корпусом, бережно, будто по нитке отдирал бинт, присохший к ране.
Зарница – «воробьиха» немо полыхнула, выхватила рваные сосновые кроны, морду смирного, как мертвого, коня, плечистую фигуру верзилы, широкое лицо с тяжелым переносьем и надбровьями.
Случись дело на театре, Валет, возмущенный столь дешевой игрой света, швырнул бы в бездарей огрызком.
Вспышки хватило, чтобы узнать и оценить.
Давешний посыльный, как его, лешего, счетовод, писарь? Фу-ты, каких писарей нынче завели в канцелярии. Бардак в Бамберге. Прибрать бы пора.

Валет мигом превратился в увальня и баловня Валентина. Перемялся с ноги на ногу, поднял голову, улыбаясь криво, как в дупель пьяный. Даже пистоль ухватил неловко за литое дуло, как баба, мягко скажем, флейту.

- Напугал... Плохой. Зачем? Я обмочился. А ты кто, куманек? Где это я? Ты никому не говори, что я тут. А я тебе за молчок дам яблочка. Хочешь яблочко? – фаворит сдуру заблеял околесицу, шутовски завышая голос.

Валет ударил двойным манером в прыжке.

Тяжелое яблоко рукояти, «дубина» рейтарского пистоля, прибыло аккурат в мотню, а кованый железом каблук сапога - в голень под колено Тиссена. Подковка просекла ткань штанов и кожу на близкой кости.

Не медля, Валет боднул лбом в грудак, валя Тиссена на спину, как дерево с подрубом, рухнул следом, коленями на живот, под «солнышко». Прижал руку со шпаголомом к подлеску. Молча крутил и давил запястье.

Времени мало. Противник был тяжелее Валета чуть не вдвое. Валет полагался только на его боль и свою скорость.
Свободной рукой Валет дернул нож из голенища сапога. Вертелось в полутьме белое горло писаря, близко плясал кадык.

Пора колоть кабана.

... Сенник занялся весело с треском, с искрами, как на Масленицу.
Рванулись с храпом лошади от коновязи. Очертились в пламени черные перекрестья балок на белой стене трактира «У водяной крысы». Заревело красное.

Бестолково носилась по двору солдатня. Офицер вывалился кубарем из дощатого нужника, держа сзади широкие штаны. Перевязь с ножнами волоклась за ним в пыли, брякая. Он дробил приказы матерной бранью.

В кабаке три бабы давили вой кулаками. Две старухи, одна молодая. Простоволосые. Рубахи разорваны. Эмму Хаан, ее дочь Габи и дуру-няньку вытряхнули из постелей пинками, заперли в каморе без разговоров. Гулко ухали по лестнице сапоги. Офицер велел выволочь арестованных во двор. Пожар нарушил спокойную ночевку.
Арестная команда с добычей спешно снималась в дорогу до города.

0

23

Видно не зря епископ Фёрнер был убежден в том, что нечистые духи да черти шастали в полуночи по улицам Бамберга, соблазняя голодных до мужской ласки вдовиц да смущая посулами и рассказами о власти и могуществе мужчин, не могущих обеспечить себе достойную амбиций жизнь. А как узнать черта, коли он и одет, как человек и рожей пригож и крестного знамения не боится, да еще богат к тому же и велеречив? Да никак.
Пока не принесется быстрее ветра туда, где быть его не должно, да не покажет, что ведомо ему то, что простой человек и знать то не должен.
Вот как сокольничий епископа.
- Чтоб тебя, - Юрген охнул, стискивая зубы и запоздало прикрывая ладонью пах.
Патлатый и разряженный в шелка и кружева неженка Фрайтаг оказался на диво ловок и умел в драке, но и Тиссен не впервой бывал в переделках, где приходилось махать кулаками, да орудовать ножом. Но сейчас ему оставалось лишь стискивать зубы, пережидая первую, самую сильную волну острой подлой боли.
Рухнул на спину, пригибая лобастую голову и не жмурясь, от боли. Лишь играли желваки на злом и красном от боли и ярости лице. Лишний шум не был ему нужен. Выдох, который мог бы быть и последним, если бы не напряженные под тонкой рубашкой мышцы живота, несмотря на грузность, кажущуюся неповоротливость, и наметившееся брюшко, Тиссен никогда не был беспомощным увальнем
- Идиот, - приласкал он сокольничего добрым словом, тихо, душевно и опасно, - всё испоганил. Пропали бабы…
За надежным каменным забором суетились люди, крики их сливались с конским ржанием и испуганным квохтаньем куриц. Рейтары грубо подталкивали женщин к лошадям. Не в повозку даже. Верхом.
Все спешили.

0

24

Вместо ответа Валет спрятал нож и откатился в сторону, лег рядом, глядя на пламя сквозь заросли. Лошадь его, то ли ученая, то ли флегматичная по натуре не шелохнулась.
Темные конники с факелами тяжелой рысью прогрохотали по дороге, улеглась понемногу суета во дворе "Водяной крысы". Работники с руганью спешили к догорающему сеннику, кто с песком, кто с мокрыми холстами, кто с баграми, чтобы растаскивать головешки.

Пережидая вздор и суету, Валет молчал. Драку продолжать не имело смысла, а слова "писаря" давали повод подумать. На безнадежно влюбленного Юрген Тиссен не тянул - да и в кого, в Габи? В ее мамашу? Или в престарелую няньку?
Тогда какого лысого беса?

- Испоганил, - повторил Валентин после того, как последние зеваки расползлись по своим комнатам, и на двух этажах постоялого двора захлопали глухие ставни, - Так-так.
Он встал, отряхнул от лесного сора штаны, поправил подпругу и похлопал коня по шее.
Оглянулся на Тиссена.
- Ну что, куманек, убьем друг друга пару раз? Как думаешь, до утра управимся? Или сперва поговорим? Если что, я тут лощинку знаю. Там нас даже бог не увидит.

0

25

Боль в причинном месте не способствовала настроению вести долгие, учтивые беседы. «Убью паскуду», - решение это, оформившееся в сознании писаря продиктовано было напитанной болью и горечью неудачи злостью и приправлено пониманием, что едва ли намерение это воплотится.
- Лощинку? – Тиссен с глухой ненавистью глянул на сокольничего и сквозь зубы заметил, - я посмотрю, Ваша милость вообще многое знает. И про рейтаров и про местечки укромные.
Поднялся на ноги Юрген тоже не сразу, да и не вскочил, как обычно, а сначала перенес вес тела на бедро, выдохнул и оперся о землю рукой, словно вес его давил и сковывал движения и только потом встал, отдуваясь и морщась. Взгляд Тиссена скользнул в сторону суеты подле ворот и он досадливо сплюнул, сознавая, что теперь уже не сможет ничем помочь несчастным женщинам.
Один, во всяком случае, точно. Но если уж Фрайтаг не прирезал его, когда был подходящий момент, то едва ли собирается сделать это в ближайшие минуты. Отыскав в примятой траве свой шпаголом, Тиссен угрюмо проговорил:
- Ну и где же здесь можно схорониться даже от…? - короткий взгляд вверх, на небо, обозначил так и не помянутого всуе Творца, в чьей воле оказалось допустить, чтобы семья вице-канцлера оказалась в руках солдат, - ведите.

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Чертово колесо. Суды города Бамберга