Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Silentium

Сообщений 31 страница 37 из 37

1

* Молчание (лат.)

Мы рядом шли, но на меня
Уже взглянуть ты не решалась,
И в ветре мартовского дня
Пустая наша речь терялась.

Белели стужей облака
Сквозь сад, где падали капели,
Бледна была твоя щека
И, как цветы, глаза синели.

Уже полураскрытых уст
Я избегал касаться взглядом,
И был еще блаженно пуст
Тот дивный мир, где шли мы рядом.

(с) И. А. Бунин

28 сентября 1917

Время и место действия: Ялта, сентябрь 1913 года, далее по обстоятельствам.
Действующие лица: Лика Соловцева, Александр Красницкий
Дополнительно: эпизод-впечатление, по мотивам произведений русских классиков.

0

31

Это была неслучайность, и она не угадала этого. Или не так. Она боялась подумать, что это неслучайность.
- Искали? - тихо, едва слышно, переспросила Лика. - Но...
Она хотела продолжить разговор, он был ей нужен, но слова чуть запоздали, зато со всем грохотом и необратимостью обрушилась действительность. Стук каблуков вернувшейся служанки, ее предложение, поспешное как будто бегство Александра Ивановича. Которое невозможно было остановить, потому что рядом была горничная, а потом прозвенел звонок и в переднюю вбежали мальчики, внося гомон и сумятицу, которую должна была сдерживать, но скорее наоборот, подогревала, гувернантка. Во всей этой мешанине голосов, шагов, смеха, возмущения, сдерживаемого шиканья было невозможно сказать самое важное, и Лика с какой-то обреченностью видела, как, поклонившись, уходит Красницкий. И его можно догнать, остановить, окликнуть, и при этом совершенно невозможно этого сделать.
А потом были вечерние занятия с мальчиками и ужин, на который пришла троюродная сестра Мика и две ее тоненькие, похожие на нескладных журавлей, девочки, и была громкая возня в детской, непременное лото и разговор о грядущем лете и выезде на дачу. В этом году, по Микиному убеждению, непременно надо было снять дом в Лисьем Носу, как и в прошлом, хотя мужу Мики там не понравилось, и он настаивал на Павловске, гораздо южнее и меньше комаров. А Мика пыталась убедить Лику поддержать ее и снять дом на две семьи, чтобы жить вместе. Лика слушала ее настойчивый голос и вспоминала, как в прошлом году они гостили недолго у нее в Лисьем Носу, и там был сосед, кажется, Громов, высокий и статный, с бородой. Он, как она знала, часто бывал в доме и вообще сделался своим человеком. И вот вдруг теперь Лике стало очевидно, что между ним и Микой что-то такое было, и именно из-за него надо ехать в Лисий Нос, где позже всего появляется клубника и особенно злые комары. Мика говорила о доме, с балкона которого виден залив, и соснах, а Лика смотрела в ее возбужденное и чуточку несчастное лицо, которое было как будто отражением ее собственного, кивала, как будто верила в чудодейственную силу вида на море и запаха сосен, и обещала подумать...

Захар Самсонович вернулся после заседания в комитете, поздно, уставший. Лика знала, что когда он только кивает и целует ее в щеку, а не говорит "здравствуй", то это значит, что он много спорил с коллегами и говорить устал настолько, что будет молчать весь вечер. Она рассказала о просьбе Головина и офорте, лежащем в кабинете. Соловцев поднялся к себе в кабинет, где ужинал, возвращаясь поздно, а потом еще долго сидел с бумагами.
Лика легла в постель, но долго не могла заснуть. Она вспоминала короткий визит Красницког и его "я не мог поступить иначе". Быстрое и неловкое бегство его было лучшим свидетельством тому, что это не было попыткой соблазнить уже однажды соблазненную женщину, случайно оказавшись в одном с ней городе и не имея других вариантов развлечься. Лика вспоминала вечера в Ялте. Сегодняшняя встреча была их продолжением - всех, за исключением самого последнего, полного неловкости и неприятного послевкусия.
Ночью к ней пришло решение, возможности исполнить которое она ждала всю первую половину дня. Когда мальчики ушли на прогулку, она оделась и попросила найти ей извозчика. Она не знала, каков распорядок дня Красницкого и какие его планы на этот, но поехала, когда могла, рассчитывая, что к пяти обычное время возвращения из присутственных мест. В гостинице "Россия" она узнала, что Красницкого еще нет. Ей предложили подождать его. Она выбрала кресло, находящееся в самом углу ярко освещенного холла, там, где темнее всего. Она сняла пальто, оставшись в строгом темно-зеленом, застегнутом на целый ряд медно-желтого цвета пуговиц, платье. Шляпу с вуалью она решила не снимать, как почему-то и перчатки. Представив себя со стороны - ожидающая незнакомка - невесело усмехнулась. Выходило похожим на сомнительного качества роман.
Отсюда хорошо была видна входная дверь.
У нее было около трех часов, чтобы ее отсутствие не стало выглядеть подозрительным.
"Если он не придет, то это судьба", - загадала она, и сердце сжалось оттого, что с такой судьбой было не готово мириться.

Отредактировано Лика Соловцева (2015-06-20 12:42:08)

+3

32

Сегодняшний визит в министерство оказался весьма плодотворным. Александр Иванович завершил ряд утомительных и путаных имущественных дел и  переговорил с чиновником департамента, от которого косвенно зависело его будущее назначение. Красницкий не мог не понимать, что судьба иных назначений зависит от таких вот, косвенных людей, куда более, чем от реальных руководителей.  Обе стороны остались удовлетворены разговором, а Красницкий заручился поддержкой нужного человека, был допущен в приемную министра (правда, тут довольствовался пятнадцатиминутной беседой с секретарем), и к половине пятого часа пополудни вышел из кабинета  вполне воодушевленный. Разговор с нужным человеком подтвердил его догадки, а слова секретаря превратили надежду в уверенность. Имя Красницкого было в министерских коридорах на слуху, и вопрос его назначения на должность обсуждался как дело уже решенное.
Полгода назад он наверняка обрадовался бы этому известию.
Однако сегодня новость вызвала к жизни лишь вялый всплеск удовлетворения. У входа Красницкий столкнулся с давним приятелем, которого не видел еще со студенческих времен. Евгений Долгих мало изменился за десять лет,  разве что обзавелся аккуратным круглым брюшком. Он   был коренаст, лыс и близорук,   носил цветные жилеты и  очки в позолоченной оправе. Встрече  заметно обрадовался, тут же сообщил Красницкому, что в Петербурге третий день, приехал из Пскова, завершает дела через час и с удовольствием составит Красницкому компанию вечером.
- Согласен на любую авантюру. В ресторан,  в клуб, к кокоткам,  - маленькие круглые глазки Евгения Кирилловича масляно поблескивали из-под стекол окуляров, - зачах совсем в своей берлоге, развеяться хочется…ты ведь понимаешь?.. – и Долгих многозначительно подмигнул и  засмеялся конфузливым  дробным смехом. Аккуратное брюшко, обтянутое жилетом цвета спелой брусники,  деликатно дрогнуло.
Во рту сделалось неприятно, как в детстве, когда он на спор  сжевал брусок ягодного мыла.
- Извини, Эжен, у меня еще дела вечером. Может, завтра? Давай завтра!.. Где ты остановился?.. – он с видимым облегчением отделался от приятеля и выдохнул, и вдохнул полной грудью – сырой, влажный питерский воздух.
- Желаю здравствовать, господин Красницкий, - пробасил кто-то у самого уха, и Александр Иванович, оглянувшись,   раскланялся с  заместителем директора департамента, осанистым,  крупнолицым и внушительным, с  портфелем из воловьей кожи, таким же крупным и внушительным, под стать хозяину.
«Помнит», - удивился Красницкий.
Его признавали. 
За спиной гулко хлопнула тяжелая дверь.

Дел у него никаких не было.
Была тоска.
Едва захлопнулись за ним министерские врата, и удовольствие от изящно исполненного карьерного па унесло прочь  порывом мартовского холодного  ветра, он вновь почувствовал внутри пустоту, неотступную и липкую. В этой пустоте мерно качался маятник, отсчитывая шаги. В этой пустоте белело ее лицо – такое, каким он увидел ее в последний раз, напряженное, ломкое, полупрозрачное.
«Я не мог не увидеть вас».
Возникла вдруг мысль пойти к ее дому и подождать в надежде, что она выйдет погулять с детьми сама, или отправится по делам, но он отмел ее, как совершенно глупую и бесперспективную.

- Господин Красницкий, вас дама дожидается, - портье у стойки неопределенно шевельнул подбородком.
Он не помнил, в тот момент, или мгновением позже, когда, оглянувшись, он скорее угадал, а не увидел  ее -  сидящую на краешке кресла, в платье цвета темного малахита,  застегнутую на блестящие маленькие пуговицы до самого горла, в шляпе с  густой вуалью, скрывшей лицо – строгую, недоступную, бесконечно желанную -  у него что-то сладко и мучительно сжалось внутри. Позже он уверял себя, что он понял раньше, чем увидел.
- Спасибо, я возьму ключи, - лицо Красницкого оставалось бесстрастным.
Лицо у стойки приняло выражение бесконечно равнодушное.
- Вы… О,  господи, вы, - он ничего больше не мог, и не хотел говорить, - поднимемся наверх. Не нужно, чтобы вас видели  здесь.

+3

33

Лика ждала совсем недолго, но и такой короткий срок ей пришлось поволноваться. Раньше она думала, что время ожидания тянется мучительно долго, медленно. Теперь оказывалось, что если время, которое ты можешь потратить на то, чтобы ждать, имеет границу, то оно летит. С того места, где Лика сидела, хорошо просматривались массивные напольные часы, возвышающиеся рядом со стойкой портье, и, обращаясь вновь и вновь к ним взглядом, она каждый раз удивлялась тому, как быстро двигается минутная стрелка.
"Зачем я здесь?" - пыталась она ответить себе на простой вопрос.
Женщина, которую всегда передергивало от слова "адюльтер", пошлостью которого, как ей казалось, пытались заглушить более честное и даже карающее значение слова "прелюбодеяние"? Женщина, которая не имеет никаких причин желать причинить боль или вред своему мужу? К Захару Самсоновичу у нее никогда не было претензий. Да, вот именно так: не было претензий. Где она слышала это выражение? Может быть, от Мики? Что-то было в нем такое же пошлое, как слово "адюльтер".
Большая стрелка качнулась и переместилась на цифру девять. Неужели она здесь уже четверть часа?
И потом, та ночь в Ялте. Бегство от Безументовых, понимающая спина кучера, заспанный портье... "Просто отпустите себя, Лика", похожее на указания, которые она выдает горничной: четкое, по делу и совершенно безличное. Торопливое одевание. Букет тяжело пахнущих хризантем на утро. Ничего такого, о чем молчат, глубокомысленно закатывая глаза и мечтательно улыбаясь, что, кажется, должно бы хоть как-то оправдывать неприятный привкус слова "адюльтер".
Уже было без десяти. Лика заволновалась и, торопливо расстегнув, сняла перчатки. В полутьме блестело собравшее в себе все возможные блики света кольцо на безымянном пальце.
Похожие на блики бирюзовой воды, какими она запомнила их в Ялте. Там остались набережная, где они встретились, вечерняя прогулка, неважные и одновременно много значащие разговоры. Все это было. Как и вчерашнее "Я не мог не увидеть вас".
Часы гулко и важно пробили ровно пять часов. Лика вздрогнула, повернулась к стойке портье и... увидела Красницкого. Ей казалось, она неотступно смотрит на дверь, и все-таки не увидела, как он вошел. Она порывисто поднялась к нему навстречу.
- Да, давайте уйдем отсюда.
Она торопливо пошла вперед, опуская голову. Именно так, наверное, и должны делать женщины, которых не следует узнавать. Потом остановилась, чтобы он прошел вперед, и шла за ним по коридору, стараясь ступать неслышно, как по воздуху, хотя ковры прекрасно заглушали любые шаги. Долгий, как ожидание, поворот ключа.
Они вошли в тесную прихожую номера, и Лика сняла шляпку и зачем-то крепко сжала ее в руке.
- Почему, почему вы так поспешно ушли вчера? Я ведь даже ничего не успела ответить.

+3

34

Безрассудно… безрассудно.
Без-рассудно.
Красницкий  сознательно не повел Лику к лифту, опасаясь всего и сразу – понимающих взглядов лакеев, случайных встреч с давними знакомыми, коих в тесном, концентрированном мирке популярной, но  респектабельной гостиницы, куда не принято было водить кокоток, где дамы полусвета тщательно маскировали свое амплуа густой вуалью, могло случиться множество. Они прошли по лестнице на второй этаж.  Плотный ворс ковровой дорожки гасил звук шагов, но он знал, что она идет следом. Также он знал, что она не смотрит на него сейчас. Что идет, опустив голову, как внизу, когда она прошла вперед, и он увидел  под   тканью платья  выступающий шейный позвонок. Его бросило в жар, оттого, что он почти мгновенно вспомнил тот вечер, и ее склоненную голову, и развившуюся  прядь  темных волос,  и ее шелестящий,  едва слышный вздох, когда он  обнимал ее сзади и касался губами  по-девичьи трогательной, влажной  косточки на шее. Он  вспомнил всю ее, податливую и подвижную, ее запах, ее манеру поправлять волосы; он не видел, но чувствовал ее, идущую за ним, не разжавшую губ до тех пор, пока предательски громко не щелкнул дверной замок.
- Я не мог, - невозмутимость стекала с его лица, словно акварельная краска с лица мима, оставляя обнаженными участки живой плоти, -  мне показалось, что вам больно, что вы не  удержитесь… я боялся скомпрометировать вас, а еще я боялся, что по моему одному взгляду все станет ясно… вашей щекастой горничной и вышколенной гувернантке. Лика!..
Ее имя он произнес свистящим шепотом. Она не прошла дальше, и  Красницкий  не предложил ей пройти в комнату. Они так и стояли в узкой, похожей на пенал прихожей.  Она была совсем близко от него, и он видел мерцающие в полумраке  глаза, слышал запах ее кожи, чувствовал, как  пульсирует внутри него желание и отчаяние.
- Лика… - повторил он, ощущая, как тает на языке ее имя, которое он часто (чаще, чаще!) произносил лишь мысленно, и сейчас радовался краткой, безнаказанной возможности проговаривать его вслух, и ощущать на губах вкус ветра и морской соли – как тогда, в Ялте, - я скучал. Безнадежно, глупо, смешно, как влюбленный гимназист. 
Ее руки были холодны, пальцы сжаты в кулак.
Он взял ее за руку, прижался к ней щекой, и, как когда-то, полгода назад, замер,  касаясь губами виска.  По щеке прохладно  мазнула лайковая перчатка. От ее запястья едва ощутимо пахло фиалками.
«Безрассудно», - шепнула осторожность, но он уже не слушал.

+3

35

- Не совсем так, ведь влюбленные гимназисты почти никогда не могут рассчитывать на взаимность.
Лика обняла его. Одна ладонь была прижата к его щеке, под другой пружинисто смялась ткань влажного плаща. Касание губ у виска мягко отозвалось, как будто тысячи нитей, дрогнув, натянулись. Ее шляпка и перчатки с мягким шлепком опустились на пол. Никто не пошевелился, чтобы поднять их.
Лика боялась спугнуть мгновение.
Оно не было похоже ни на что знакомое.
Ни на влюбленность юной гимназистки, неосознанно выбирающей для обожания объекты как можно более далекие, ни на безграничное доверие и уважение к мужу, в котором было что-то, навсегда делающее невозможным равенство чувств.
Теперь Лика была готова принять и тот последний вечер в Ялте, с его грустным и пошлым привкусом, с горьким запахом хризантем и чувством вины, не перед другими, а перед собой.
Теперь было понятно, зачем он был нужен, и почему с таким непониманием вспоминала об их встрече она все это время, как будто в ней не хватало до сих пор самого главного.
Да, несбывшееся может мучить сильнее, но теперь оно стремительно сбывалось.
И теперь она не будет не понимать, и поэтому ей придется скучать, по-настоящему, как только, наверное, и могут влюбленные гимназистки и те, кого близость и реальность не спасает от невозможности.
- И еще у них всегда впереди столько времени. А у нас всего три часа.

+3

36

Нет, все было иначе.
Словно хрустнул лед, сломался невидимый запор, когда она шевельнулась рядом с ним, шелестя платьем. Дальнейшее произошло слишком стремительно, чтобы  впоследствии он мог вспомнить, как все было на самом деле. Помнил лишь  шпильки, которые он вытаскивал из ее волос – потом они с сухим треском посыпались на пол;  аккуратные блестящие пуговки у горла,  ее белую шею, которую он целовал с мальчишеским исступлением, ритмично вздрагивающую грудь под тонкой тканью сорочки. И «Девятый вал», картину над кроватью с помпезными шишечками, первое, что он различил, открывая глаза, и почти с усилием выравнивая дыхание.
Сейчас Красницкий  ясно знал, что не нужно никаких слов – слова не значили ничего в сравнении c тишиной, ее прерывистым влажным дыханием,  игрой солнечных бликов на ее груди – только потом он понял, что даже не задернул тяжелые бархатные шторы. Он не отпустил ее от себя. Они лежали, обнявшись, слушая стук ходиков на стене, заглушаемый нервным стуком пульса. Она пошевелилась, и он беспокойно взглянул на часы, загадывая, что у них есть еще время.
Хотя бы немного.

Потом он  собирал рассыпанные по полу шпильки, и она смеялась, кутаясь в его халат,  и  он помогал ей одеться.
После они сидели за столом, упираясь локтями в плюшевую бордовую скатерть, Александр Иванович разливал по стаканам вино из графина – на пару глотков, а сердце стучало быстро и  беспокойно.
Сейчас она уйдет, говорило оно.
Она вернется, возражал Красницкий, тревожно ловя ее лучистый взгляд, и улыбался в ответ.
Ты живешь в Москве, она в Петербурге.
У нее муж и дети, у тебя семья.

- Лика, - хрипло проговорил он, удивляясь внезапно севшему голосу, - я что-нибудь придумаю.

+3

37

"Я что-нибудь придумаю..." - повторяла про себя Лика, когда уже ехала домой.
Мерное покачивание убаюкивало, она дремала, и поскрипывание экипажа и уличный шум составляли призрачный фон мелькающим перед глазами видениям, кажущимся более настоящими.
"Саша, Саша..." - беззвучно, одними губами шептала она, вспоминая, как под шорох этого имени, произносимого вот еще только что, сминалась легкая ткань ее блузки, и на обнаженной коже загорались следы поцелуев. Белый воротник его рубашки под сбитым галстуком и непослушные запонки. Он что-то говорит ей, но ей важен только голос, а не слова. Потом шелест простыней, легкое поскрипывание, подкатывающее лавиной щемящее и острое чувство и обостренное до предела желание.
"- Лика, вы были когда-нибудь влюблены? - в ушах возник вдруг звенящий, как отдающийся в колодезных сводах, голос Зины Масловой. - Да-да, влюблены? Вот видите, вы молчите" – "Это очень сложный вопрос". – "Это очень простой вопрос, на который можно ответить "да" или "нет". Я настаиваю на этом". Зина сердится, и мундштук подрагивает в ее покрытых перстнями тонких и белых, как у Иды Рубенштейн, пальцах.
Это действительно очень простой вопрос.
В этот раз не было ни глуповатой неловкости, ни странного отупения, при котором не чувствуешь ровным счетом ничего, только удивляешься, почему согласилась на это странное приключение, в котором нет ничего, кроме пустоты, неловкости и стыда перед собой. И видишь все со стороны, как будто ты не ты, а зритель в театре.
Она подумала о том, как он целовал ее, и как будто его руки обняли ей плечи.
"Теперь я все время буду чувствовать его присутствие".
На Каменноостровском экипаж, как всегда, встал.
- Ничего, я дойду пешком, - вырвавшись из забытья, поспешила сказать Лика и, расплатившись, сошла на камни мостовой. Конечно, сверху сразу брызнуло. Она подняла голову: свинцовое тяжелое небо обещало затяжной дождь. Возле Александровского лицея брызги превратились в тяжелые крупные капли, и за самый короткий участок пути она успела вымокнуть до нитки.
- Гликерия Александровна, - только и смогла выдохнуть открывшая ей дверь горничная. – Да как же вы?
- Ничего страшного, надо быстрее переодеться...

На следующий день опять приходила Мика, на этот раз не только с детьми, но и с мужем. После обеда, когда мужчины направились в кабинет, она опять завела разговор про Лисий Нос, страстно и с какой-то даже исступленностью, в которой уже сквозил легкий оттенок обреченности. Глаза Мики, темно-голубые, стали вдруг прозрачными, и смотрела она на Лику, но при этом сквозь нее, как будто не хотела допускать до своих настоящих мыслей. Лика, не удивилась, она даже представляла себе их разговор именно таким, и уже знала, что скажет.
- Конечно, я думаю, что Лисий Нос – это прекрасная идея.
Карие глаза Лики вдруг стали светлее и прозрачнее, и смотрела она не на сестру, а как будто сквозь нее, чтобы не допустить до своих настоящих мыслей.
- Но сначала мы обязательно должны съездить в Москву. Кажется, ты собиралась к своей больной тетушке. Я бы составила тебе компанию.

Эпизод завершен

+3



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC