Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив устаревших тем » Moonlight serenade


Moonlight serenade

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Время и место: Нью-Йорк, 1959.
Участники: Мэттью Филдс, Грэйс Лоуренс.

Night town

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/0/0e/52nd_Street%2C_New_York%2C_by_Gottlieb%2C_1948_crop.jpg/900px-52nd_Street%2C_New_York%2C_by_Gottlieb%2C_1948_crop.jpg

Отредактировано Мэттью Филдс (2015-03-03 23:33:15)

0

2

I stand at your gate.
And the song that I sing is of moonlight.

- Повторить, сэр?
- Прошу вас.
Официант забрал пустой бокал от «дайкири» и сделал знак бармену, чтобы он приготовил еще один коктейль. Мэттью достал пачку сигарет и закурил, на минуту повернувшись к сцене. Играли братья Пэрис с их «Новым Новоорлеанским джазом», был поздний вечер, зал у Джимми Райана был заполнен наполовину. Филдс подумал, что все-таки угадал с местом: он сел в самый дальний конец барной стойки, где сидели либо самые одинокие, либо самые пьяные, и ни одна компания за столиком не смотрела в эту сторону. Была среда, и последнее, что нужно было этому человеку – шумная, пьяная ночь. Куда лучше, если она будет пьяной и одинокой, добавил про себя Мэттью, и благодарно кивнул, когда бармен подал ему новый коктейль.
Неделя задалась куда более чем напряженно. Сводки с Кубы, новые поставки вооружения королевской армии Лаоса, смена власти в Индонезии. А людей куда больше волнует, смогут ли «Янкиз» догнать «Уайт Сокс» в дивизионной таблице. Из октября махала ручкой Мировая серия, и страсти вокруг бейсбола были куда как сильнее зарождения красного острова под самым брюхом Соединенных Штатов. Мэттью провел рукой по лицу, стряхивая усталость, взял бокал в руку и стал смотреть перед собой, не видя ничего.
Скоро ему исполнится тридцать пять. Белый смокинг хорошо сидел на широких плечах и его высокой фигуре. Образ старого и знающего меру денди завершал черный платок в нагрудном кармане, бабочка и жилетка черного цвета. Вот только глаза, - темные синие глаза мужчины были такими задумчивыми и уставшими, что совсем не вязались в общую картину с его костюмом, с игравшим джазом, с ароматом легких знакомств и увлечений, просто витавшем в этом баре. Мэттью отпил коктейль и тогда, переведя взгляд в зал, увидел ее.
Филдс медленно поставил бокал и посмотрел на стойку, но внимание все равно уже было приковано к ней. Он глубоко вздохнул, почти не справляясь с таким наплывом мыслей, пронесшимся в его голове, и постарался как можно меньше смотреть на нее, что получалось у Мэттью из рук вон плохо. Тогда мужчина опять взял бокал, пригубил «дайкири» и посмотрел на нее в открытую, сомневаясь, что из такой глубины зала, где он находился, она могла заметить его.
Осознание, что он просто не мог не смотреть на нее, пришло вместе с третьим глотком.

+3

3

Грэйс никогда особенно не понимала, отчего некоторые люди так боятся остаться в одиночестве. «Дорогой, ну что во мне может быть такого ужасного, чтобы рядом с этим невозможно было некоторое время побыть наедине?» - подобная прямота, вероятно, обескуражила Фрэнка, большого любителя выяснять любые мелочи относительно того, что в данный момент происходит в ее душе, что она чувствует, что она думает по тому или иному поводу… Наверное, ей стоило бы радоваться, что есть на свете человек, которому настолько ценно твое мнение, чтобы без конца им интересоваться, Грэйс и радовалась, конечно. Фрэнк – хороший человек. Добрый и открытый, понимающий. В конечном счете, разве не эти качества  склонили восемь лет назад в его сторону  незримую чашу весов ее сомнений, приведя к выводу, что искать и ждать чего-то еще больше не имеет смысла? И  потому решение двадцатичетырехлетней  актрисы, всего полгода тому назад успешно дебютировавшей в роли Нины Заречной в одной из бродвейских постановок  Чехова, оставить  сценическую карьеру и выйти замуж за тридцатипятилетнего вдовца с тремя детьми, младшей из которых не исполнилось и трех лет, лишь на первый взгляд  могло показаться меркантильным.  Ибо ко всему этому прилагался солидный банковский счет, просторный дом и собственная адвокатская контора. Но, во-первых, происходя из семьи, где в свое  время в счастливом союзе объединились американские деньги отца – и по сей день одного из самых опытных влиятельных специалистов по инвестициям ценных бумаг на Северо-Востоке, и аристократическая европейская кровь матери, урожденной немецкой графини, мисс Грэйс Элизабет Хилл в тот момент вряд ли так уж нуждалась в средствах. А во-вторых, Фрэнк Лоуренс ей действительно нравился. Он был надежен, и с ним было спокойно. К тому же, она быстро подружилась с его детьми. Старший из которых, Райан, вот уже год изо всех сил грыз гранит юридической – а как же иначе – науки в Кембридже. А двух остальных, двенадцатилетнего Эдди и его погодку Кристи, отец как раз сегодня утром увез в Массачусетс, в гости к их бабушке. Мать Фрэнка  была, пожалуй, единственной в этой семье, с кем Грэйс так и не смогла достичь достаточной степени взаимопонимания. Эта пожилая леди очень любила первую жену своего сына, которую знала буквально с детства. И потому, даже через двенадцать лет после ее смерти от эклампсии – после рождения Кристи, новая невестка оставалась для нее всего лишь «той, что с тобой рядом вместо нашей дорогой Джун»...   Не сразу смирившись с таким положением вещей, Грэйс и Фрэнк, в конечном счете, пришли к молчаливому согласию, что лучше оставить все как есть. И потому дважды в год – летом и сразу после Рождества, дети отправлялись на пару недель к бабушке, сопровождаемые лишь отцом, который обыкновенно задерживался там на несколько дней, а после возвращался назад, не желая, чтобы его дорогая Грэйси  долго томилась в одиночестве. Ведь все эти годы она – все же, неплохая в прошлом актриса – исправно подыгрывала ему в неизменной пьесе про расставание, где каждая минута порознь – пытка. И лишь в этот раз почему-то сказала то, что думает по этому поводу на самом деле. Умница Фрэнк все воспринял правильно и на сей раз даже не стал задавать своих обычных уточняющих вопросов, которые порой заставляли ее чувствовать себя свидетельницей во время перекрестного допроса на судебном заседании, которую пытаются уличить в обмане. Однако по глазам было понятно, что он обижен, потому Грэйс почти сразу начала думать о том, как загладить этот внезапно проявленный ею недостаток такта и деликатности по его возвращению в Нью-Йорк. Хотя ни в тот момент, ни позже не ощущала себя в чем-либо виноватой, спокойно проведя этот день дома,  радуясь возможности почти ни с кем не общаться и предвкушая вечер, полностью посвященный лишь себе. Ровно в шесть вечера она отпустила домой миссис Дин – многолетнюю помощницу по хозяйству, кухарку и няню,  объявив, что назавтра та может быть свободна: в отсутствии остальных членов семейства Грэйс все еще способна позаботиться о себе сама. А уже в начале десятого вечера с интересом  рассматривала из окна такси переливающиеся всеми цветами радуги электрические вывески многочисленных клубов и дансингов.
- Остановите, пожалуйста, здесь! – проговорила она, наконец, и, расплатившись, направилась к двери одного из заведений на 52 Улице, и сама толком не понимая, чем именно оно ее привлекло. Впрочем, обстановка внутри понравилась ей почти сразу – мягкий свет, а точнее, подсвеченный  большими круглыми светильниками в матовых плафонах полумрак, неизменный бар и маленькая сцена с музыкантами, кажется, полностью поглощенными лишь собой и своей музыкой. Народу почти нет – да и откуда взяться аншлагу посреди рабочей недели. Но это даже к лучшему. Не то, чтобы Грэйс опасалась встретить здесь кого-то из знакомых – друзья Фрэнка, а особенно их жены, составлявшие обыкновенный круг общения миссис Лоуренс, вряд ли стали бы посещать такие места. Не то, чтобы она боялась, что кто-то станет к ней приставать –  давно уже заметила, что мужчины чувствуют  тех женщин, кто  ищут знакомств, даже если не хотят этого показать…  Грэйс всего лишь не хотелось, чтобы кто-то нарушил  ощущение умиротворенного покоя, хрустального кокона, в котором ты среди всех, но при этом все равно – отдельно. Она намеренно выбрала столик в глубине зала, где света было еще меньше, но лучше была слышна музыка и попросила официанта принести себе мартини – никогда не любила коктейлей. Трио на сцене заиграло  эллингтоновскую «In My Solitude» - и Грэйс невольно улыбнулась совпадению. Впрочем, «в ее одиночестве» было гораздо комфортнее, чем в том, о котором пелось в этой старой песне.

Отредактировано Грэйс Лоуренс (2015-03-03 23:37:30)

+3

4

Женщина, на которую смотрел и о которой думал Мэттью, прошла в глубину зала и села за столик. Ей принесли мартини, и мужчине пришлось развернуться на круглом барном стуле, чтобы лучше ее видеть. Она сидела по одну сторону с ним, но в противоположном углу, и, все больше наблюдая, Филдс все больше мрачнел и поджимал губы, прокручивая в пальцах бокал с «дайкири».
Находил ли он ее красивой? О, да. Очень редко в этом мире попадается та красота, для которой трудно подобрать слова, которую трудно запрятать в рамки каких-либо описаний, каких-либо штампов. Задумайся Мэттью об этом всерьез, он толком бы не смог и ответить, что же именно в ней так привлекло его. Но факт был точным и сомнению не подлежал: его потянуло к ней, как только она вошла, и Мэттью Филдс уже ничего, ничего не мог с этим поделать. Оставалось только два варианта, и неизвестно, был ли выигрышным хоть какой-то из них.
Он позволил себе наблюдать за ней довольно долго, музыканты успели сыграть пять или шесть мелодией, а сам Филдс – опустошить свой бокал. Сказывались старые навыки репортера. Посмотри кто сейчас на Мэттью из зала, он ни за что бы не догадался, что мужчина избрал объектом наблюдения ту леди, сидевшую в другом конце зала и смаковавшую свой мартини. Со стороны могло казаться, что Филдс просто развернулся, устав глядеть в стойку или на бармена, и стал наблюдать за вдохновленной игрой музыкантов, отжигавших действительно стоящие вещи. Бар Джимми Райана называли одной из нескольких последних нью-йоркских Мекк джаза. Поэтому было неудивительно, что даже в среду здесь находились посетители, с удовольствием слушавшие или танцевавшие под известные или новые мелодии бэнда братьев Пэрисов.
- Повторить?
Мэттью не понял, кто его спрашивает, и заозирался. Бармен наклонился над стойкой, с улыбкой рассматривая задумчивого мужчину в стильном смокинге, и улыбка негра в возрасте будто говорила: «Все в порядке, парень, не ты первый, не ты последний».
- Тяжелый день, да?
- Хороший вечер. Давай еще один.
Филдс простучал по стойке ладонью, переводя взгляд на женщину. Сейчас, когда его отвлекли от бесполезных раздумий, затягивающих в топь одиночества и какого-то жуткого, пугающего неверия, мысли Мэттью Филдса потекли в невиданно практичном ключе. Если он все-таки решался, нужно было себя контролировать. С другой стороны, два коктейля хорошо развязывают язык, но не ударяют ни по чему другому. С третьей стороны, это был все-таки третий коктейль, и совсем близко уже стоял четвертый, а там и пятый.
Какого черта, осадил себя Мэтт, мне тридцать пять, но не шестьдесят. Неужели я думаю, что я настолько стар? И эта мысль, словно брошенный вызов всему образу его мышления, который складывался в последние годы, окончательно убедила Филдса в его решении.
- Вот что, приятель… - Мэттью повернулся к бармену, сощурился, прикидывая, можно ли ему довериться, и наклонился ближе к негру, зашептав: - Передашь парням на сцене, чтобы сыграли Гленна Миллера, Лунную Серенаду, как только смогут. Хорошо?
Произнося последние слова, мужчина вытащил из кармана брюк довольно крупную банкноту, чтобы лишить бармена последних сомнений, и принял приготовленный им «дайкири».
- Сделаем все в лучшем виде, сэр. Ваша любимая? – Бармен спрятал купюру и опять понимающе улыбнулся, следя за Филдсом.
Мэттью, поднеся к губам бокал, повернулся опять в зал и, смотря куда-то в сторону сцены, в дальний угол бара, прошептал:
- Да, моя любимая…
Через несколько мелодий оркестр на сцене действительно заиграл первые ноты Лунной Серенады. За это время почти никто не заметил, как бармен подозвал официанта, молодого парнишку, как официант подозвал другого официанта, еще моложе, и как тот проскользнул по самому края зала к сцене и что-то шепнул музыкантам. Уилбур, игравший на саксофоне, даже не повернул головы в сторону парня, а только кивнул, заканчивая свою партию.
Как только заиграла музыка Миллера, Мэттью сделал еще один глоток коктейля, и встал с места, беря бокал с собой. Бармен проводил его любопытным взглядом, и мужчина без спешки приблизился к столику, где сидела она.
- Я подумал, что заговорить с вами без хорошего танца значило бы провести день впустую.
Мужчина поставил свой бокал на стол, склонился, продолжая смотреть только на ее лицо, идеально красивое, безумно красивое лицо, и протянул руку для танца.
- Потанцуем, миледи?

Отредактировано Мэттью Филдс (2015-03-04 00:14:18)

+3

5

Есть много способов понять, что ты стал старше. И один из них, разумеется, косвенный – это момент, когда вдруг осознаешь, что за ежедневными заботами и делами  ты уже давно перестал следить – как это бывало раньше – за новыми музыкальными веяниями, находя удобство и покой в мелодиях, которые нравились тебе в юности. Возможно, именно поэтому Грэйс так и не могла заставить себя полюбить виртуозные импровизации «Бёрда» Паркера, предпочитая их возведенному в абсолют, но кажущемуся таким  холодным и безжизненным совершенству,  теплые и бархатные мелодии эпохи свинга, которые так приятно было слушать из больших ламповых послевоенных приемников с их мерцающей зеленоватой лампочкой настройки, напоминавшей горящий в темноте кошачий глаз… Сегодня ей определенно повезло:  словно бы угадывая  настроение  одинокой блондинки за столиком в глубине зала, музыканты на сцене исполняли лишь те композиции, которые она хорошо помнила. И потому даже могла подпевать – конечно, не вслух, а про себя,  едва заметно отмеряя под столом ритм музыки  узким носком модной туфельки-шпильки. Первая порция мартини закончилась довольно быстро. И Грэйс, ненадолго отвлекшись от сцены, было взглянула на бармена, рассчитывая привлечь его внимание и попросить повторить. Но пожилой общительный  негр был занят разговором с одним из расположившихся на высоких круглых стульях у стойки посетителей. И потому, решив, что ее пустой бокал вскоре заметит кто-либо из официантов, она вновь полностью отдалась музыке, лишь на мгновение подумав о том, что собеседнику бармена очень идет его белый смокинг. Избранная стратегия пассивного ожидания оказалась, в конечном счете, самой продуктивной. Спустя пару минут к Грэйс бесшумно подошел один из официантов и спросил, желает ли мадам еще чего-нибудь. Мадам желала. И вскоре мартини, напиток сладкий, но довольно коварный обманчивой мягкостью, особенно если пить долго, маленькими глотками и ничем не закусывая, начал свою ласковую, обволакивающую игру с ее рассудком. Чувствуя, что  пьянеет, Грэйс решила, что алкоголя с нее на сегодня достаточно. И когда официант, уже не спрашивая, поставил перед нею четвертую порцию, почти не оборачиваясь, сделала было знак, что больше не хочет, но через мгновение вдруг сообразила, что стоящий рядом – вовсе не тот, за кого она его приняла, хотя тоже  облачен в черно-белое.
- Простите, кажется, мартини сыграл дурную шутку с моим зрением, - смущенно улыбнулась она, разворачиваясь и медленно поднимая взгляд на его лицо. Узкое, с резкими скулами и крупными чертами, в приглушенном свете оно казалось немного похожим на мрачноватые лики православных икон – если только не посчитать богохульством попытку вообразить себе какого-нибудь святого в белом смокинге, идеально сидящем на его  широких плечах. Пару секунд Грэйс  неотрывно смотрела ему в глаза – темно-синие, умные, немного усталые, словно пыталась прочесть в них что-то очень важное для себя. И потому могло показаться, что она даже не слышит того, о чем он с нею говорит. Но она слышала все – в том числе и музыкантов, которые, едва закончив «Perfidia», с минуту назад  вдруг заиграли первые такты «Moonlight serenade»...
- Не уверена, что это хорошая идея, сэр, кажется, здесь никто не танцует, - отведя, наконец, взгляд от лица собеседника, Грэйс выразительно  кивнула в сторону пустого танцпола. – Однако позволить вашему дню пройти впустую – особенно после того, как  умудрилась принять вас за официанта, было бы, вероятно,  вопиющей бестактностью, - не поднимая глаз,  она подала ему руку, выходя из-за стола, и вдруг прибавила с едва заметной усмешкой:  – Равно как и не оценить приложенные вами усилия…

Отредактировано Грэйс Лоуренс (2015-03-05 19:51:25)

+3

6

Она приняла его за официанта. Что же, это самый лучший повод  улыбнуться в эту едва теплую августовскую ночь для Мэттью. Он и улыбнулся, но совершенно не по этому. Он улыбнулся ее красоте, и ее губам, и глазам, и платью, и совершенному лицу. Если бы она даже просто молчала, он бы чувствовал какую-то физическую необходимость просто быть рядом с ней.
И в его синих, глубоких, темных сейчас в этом неярком свете глазах читалось все это – и его безнадежность, и его отрешенность, и его заклание. Только когда она сказала о том, что здесь никто не танцует, Филдс нагло, залихватски улыбнулся, словно молодой двадцатилетний мальчишка, и ответил:
- Тогда мы будем первыми, миледи.
На самом деле, здесь танцевали. Тогда не в середине недели. И только не под старый, выцветший фокстрот, который, казалось, никого уже не интересовал. Но Мэттью рисковал – и, кажется, выигрывал, потому что она добавила, что не терпит от себя проявления бестактности, а значит, сегодня ему везет. Мужчина еще раз улыбнулся – мягко, плавно, словно и не ожидал другого ответа – может, так и было, отчасти, потому что именно сейчас и именно с ней какой-то дикий, безумный внутренний голос говорил ему – все будет так, как надо. Все будет совершенно.
- Значит, мои усилия стоили того. – Мэттью опять улыбнулся, уже выводя ее в танцевальный круг,  подавляя дурацкое желание закончить все разговоры и просто танцевать с ней.
Впрочем, именно это желание все-таки возобладало в нем.
Мужчина  взял ее правую руку в свою левую, почти невесомо, но ощутимо для женщины коснулся ее левой лопатки и спины, и повел. Было заметно, что он хорошо танцует – и по медленным, спокойным шагам, и по тому, как он ведет женщину, и по тому, как искусно обыгрывает музыку, словно свою давнюю знакомую, словно танцует не с женщиной здесь и сейчас – а с самой музыкой, которая вела его, оберегала Филдса всю его жизнь. На танцполе, действительно, кроме них никто не танцевал. Редкие взгляды одиноких посетителей и пришедших сюда пар оказался прикован к единственной танцующей – и отлично танцующей – паре, но Мэттью было плевать.
Плевать и на бар, и на посетителей.
Не было плевать только на музыку и на нее, на ту, с кем он танцевал.
Спроси его сейчас, что он собирается делать дальше, он бы честно ответил – не знаю. Не знаю, потому что бывают в жизни моменты, которые проживаются веками, которые застывают в воображении, и которые не отпускают никогда. Мужчина смотрел на нее, мягко, нежно, иногда улыбаясь каким-то своим мыслям, проносящимся в голове и не оставлявшим следа, и продолжал вести эту женщину в таком нежном, таком чутком танце.
Это не был чистый фокстрот. Филдс добавил кое-что из танго, кое-что из вальса, так умело смешав несколько фигур, несколько шагов в один умелый и одновременно пугающей коктейль, что посуди какой-нибудь судья их танец со стороны, он бы пришел в ужас. Но он никогда бы так и не узнал, что музыка сама говорила Мэттью, что делать и как вести, словно он делал это всю жизнь, словно  все тридцать пять лет были затрачены на упорные тренировки и подготовку именно к этому – к безымянному вечеру в знакомом баре с прелестной, с великолепной женщиной, лучше и красивее которой он не видел никогда.
Он не говорил. Он молчал всю мелодию, смотря только в ее глаза, наблюдая за ее лицом, и мягко улыбаясь, если она пыталась что-нибудь сказать ему. И вдруг, в каком-то самом волшебном, самом чарующем моменте этой старой, этой захватывающей мелодии музыканты остановились, затих саксофон, смолкло пианино.
А осознание, что музыка закончилась, пришло не сразу.
Мэттью намеренно задержался на последнем шаге, в последней фигуре, растянув этот момент до невозможного, и взгляд в ее лицо, и руки, обнимающие ее, все застыло в вечности, все застыло вместе с последними нотами Лунной Серенады, и мужчина не знал, как выйти из этого околдованного круга.
Но потом он пришел в себя, и вдруг ярко, довольно улыбнулся, опустив руки и встав ровно. И Мэттью Филдс сказал ровно следующее:
- Благодарю, миледи.
И повел ее к столу, стараясь не думать ни о чем.
Никогда он еще в своей жизни не пытался делать более невозможных вещей.

+1

7

Когда-то давно, в юности, еще до замужества,  Грэйс очень любила танцы. Однако теперь, из-за отсутствия тренировок, полагала  этот навык у себя во многом утраченным. Дело в том, что Фрэнк, при всех его прочих достоинствах, танцором был, увы, совсем никудышным. И чтобы не расстраиваться самой, а также – не расстраивать мужа, принимая приглашения от других мужчин, коих до сих пор бывало достаточно на каждой их вечеринок, где супруги Лоуренс оказывались вдвоем, попросту отказывала им, говоря, что  танцевать не умеет. Со временем ей даже стало казаться, что это действительно так и есть. Поэтому, принимая приглашение, она, конечно, волновалась, хотя, наверное,  легче откусила бы себе язык, чем позволила признаться в этом немного постыдном для взрослой – и светской женщины малодушии. Да и кому нужен весь этот психоанализ, когда можно так просто объяснить легкую неуверенность походки и едва заметную дрожь в коленях всего лишь некоторым избытком мартини, свободно циркулирующего в крови?
В центре танцевальной площадки, где они оказались, как и ожидалось, единственной парой, Грэйс легко положила руку, затянутую в  высокую, до локтя, шелковую перчатку, на плечо своего кавалера. И ощутила в ответ его уверенное прикосновение к своей спине. Ощутила неожиданно остро, настолько, что на миг перехватило дыхание, но это тоже можно было как-то объяснить. Наверное, можно… Но ей не хотелось. Все это было слишком немыслимо, слишком невероятно и лишено логики, чтобы искать какие-то рациональные объяснения. Потому Грэйс просто принимала происходящее с нею сейчас как данность, находя в этом свободном полете, все больше напоминающим неуправляемое пике, странное, давно забытое в ее уже привычном мире удобства и определенности ощущение осознания бессилия перед неизбежностью. В танце они почти не разговаривали – словами.  Вначале, еще пытаясь восстановить контроль, Грэйс пыталась что-то говорить: обычные вещи. О том, как хороши сегодня музыканты, о том, что он замечательно танцует. Впрочем, последнее ничуть не казалось преувеличением. Он был потрясающим и чутким партнером, на которого хотелось полностью полагаться. Потому  Грэйс, и в остальной своей жизни никогда не проявлявшая себя бунтаркой, покорно следовала за каждым его движением.
Когда закончилась музыка, они – кажется, оба –  не сразу это осознали. Не отпуская ее взглядом, он не убирал также и рук с ее талии. Пожалуй, подобное было уже немного неприлично, но ведь и Грэйс  все еще не находила в себе сил избавиться от  наваждения, и поэтому тоже не спешила, а может быть, не решалась разрушить это мгновенно возникшее между ними единение. Единение взглядов, рук, душ… Но вот он вдруг широко улыбнулся, отнял руки – и Грэйс вдруг стало отчего-то холодно и пусто.
- Не стоит благодарности, сэр. Вы доставили мне удовольствие этим танцем, - обернувшись через плечо, она подарила ему, любезно отодвинувшему для нее стул перед маленьким столиком, ответную, чуть рассеянную улыбку, и, аккуратно расправив пышную юбку, присела. Он все еще стоял рядом, будто ждал… На миг прикрыв глаза, словно приняв какое-то сложное решение,  отвернувшись немного в сторону, Грэйс почти шепотом проговорила: – Вы ведь здесь тоже один? Почему?
Никогда в своей жизни она еще не пыталась совершать более безумных поступков.

Отредактировано Грэйс Лоуренс (2015-03-05 19:59:39)

+3

8

Танцевавшую пару проводили заинтересованными взглядами, а потом сразу же забыли. Братья Пэрис заиграли следующую мелодию, немного горячее, и про медлительный, нежный танец Лунной Серенады уже никто не помнил. Бармен, все это время с улыбкой наблюдавший за танцевавшим Мэттью, подозвал официанта и быстро поставил на его поднос мартини и «дайкири».
- Потому что я искал вас.
Этим простым, но смелым ответом мужчина словно забил гвоздь в собственный гроб. Точнее, в гроб печального и одинокого вечера. К чертям такие вечера, они никому не нужны. Их никто не заслуживает. Особенно Мэттью Филдс, пахавший три дня, словно конь в упряжке, и теперь точно заслуживший небольшую интрижку в полупустом баре.
Но что-то подсказывало ему, что даже называть это интрижкой ни в коем случае нельзя. Наверное, ощущение ее тела под пальцами во время танца. То, как рука скользила по шелку платья. Легкий аромат духов и такой долгий, внимательный взгляд ее ясных, прозрачнейших синих глаз. Странное возбуждение накатило на него, ничего общего не имевшего с плотским желанием, и отчасти Филдс был даже благодарен, что эта музыка наконец-то закончилась. Он провел ее к столу и помог сесть, а затем занял место напротив, потянувшись за бокалом. Мэттью чувствовал, что она его не прогонит и не возмутится.
Отпив «дайкири», мужчина достал сигарету, спросил, не будет ли она против того, что он закурит, и счел нужным добавить:
- Потому что был трудный день и я искал спокойствия и отдыха. Потому что мало кто гуляет у Джимми Райана по средам, а мне захотелось именно сейчас. Но все это второстепенно.
Мэттью поднял взгляд на нее и улыбнулся. Его первый ответ, надо полагать, ставился им на первое место по степени значимости и правдивости.
- Вы замечательно танцуете. Я не прощу себе, если лишу себя такого удовольствия до конца своих дней.
- Мэм, сэр, пара освежающих напитков для лучших танцоров этого вечера. – Официант появился неожиданно, но улыбнулся обоим, склонившись, и поставил бокалы на их столик: мартини и «дайкири». Бармен за стойкой продолжал улыбаться, но мало кто обратил бы на него внимания именно сейчас.
- Благодарю. – Мэттью тихо рассмеялся, подняв взгляд на официанта, принял еще один коктейль, но отставил его дальше от себя, чтобы не соблазняться. Догадка промелькнула у него в мыслях, и мужчина обернулся, посмотрев на стойку. Негр-бармен тихо подмигнул ему и тут же повернулся в другую сторону, больше не отвлекая пару своим вниманием. Мэттью, едва слышно фыркнув, развернулся к Грэйс.
- Возомнили себя Купидонами… - Пробормотал он, поднимая взгляд на девушку. – Даже не думал, что танцами можно зарабатывать выпивку. Зачем тогда все остальные мучения, правда? Наверное, стоит заходить сюда чаще. Вы, например, бывали здесь раньше, или в первый раз?

+3

9

Искал ее… ну, разумеется! Грэйс на мгновение слегка нахмурила брови и усмехнулась: ожидаемый ответ. Такой же ожидаемый и закономерный, как и все, что он, наверняка, станет говорить ей дальше. Старая игра, а правила  ничуть не меняются. Просто она слишком давно в нее не играла, немного забыла – и как раз по этой причине, а вовсе не по какой-то иной, чувствует, как от этих слов вдруг ожили и затрепетали крылышками в ее животе невидимые бабочки, о существовании которых Грэйс уже и запамятовала. Глупость какая-то… Почему? Действительно, а почему из десятков, если не сотен подобных мест в огромном Нью-Йорке они сегодня одновременно выбрали этот маленький клуб? Задавая свой вопрос, на самом деле она хотела бы выяснить именно это. Но ведь глупо было бы обижаться на собеседника за то, что он не телепат?
Когда он попросил разрешения закурить, Грэйс и не подумала возражать. Прежде она и сама не отказывалась от сигареты-другой в компании девчонок, таких же, какой была тогда сама – тайком от матери, поэтому к табачному дыму относилась довольно спокойно. Правда, с тех пор, как вышла замуж, к сигаретам даже не притрагивалась. В отличие от большинства знакомых его супруге мужчин, Фрэнк Лоуренс  никогда не курил. Мало того, ссылаясь на нашумевшую с десяток лет тому назад пресловутую статью в «Ридерс Дайджест», порицал табачную зависимость, полагая ее не проявлением мужественности, а именно что слабостью, да еще и наносящей вред здоровью. О здоровье – своем и близких, Фрэнк всегда заботился исключительно тщательно, даже дотошно. Поэтому после замужества из жизни Грэйс ушли не только сигареты, но и некоторые другие приятные слабости, которые, может быть, ее и не продлевают, но зато делают хотя бы немного ярче… Такие, как, например,  еще один мартини – подарок от заведения, который официант только что принес вместе с коктейлем для ее партнера по танцу, и беззвучно поставил перед нею на столик.
- До конца дней…  -  протянула она, взяла фужер за тонкую длинную ножку и, чуть склонив голову набок, с ответной улыбкой взглянула на собеседника сквозь заполненную  прозрачным напитком емкость. – Это слишком долго. Опрометчиво давать такие обещания: вдруг не получится исполнить, и станете чувствовать себя виноватым.
После этих слов на миг возникла пауза, во время которой Грэйс успела сделать маленький глоток, поставить перед собой фужер и проследить за взглядом сидящего напротив нее мужчины, одновременно  неосознанно накручивая под подбородком на палец  короткую нитку жемчуга у себя на шее. Дурацкая, детская еще привычка, с которой она боролась много лет, но порой  забывалась в минуты задумчивости или волнения.
- Предлагаете создать дуэт и каждый вечер давать представления? – развеселилась Грэйс, намеренно пропуская мимо ушей замечание относительно местных «купидонов» и делая вид, что не придала ему значения. Прекратив затягивать на шее жемчужную «удавку», она сложила руки на груди и немного расслабила спину, откинувшись на спинку своего стула. –  А знаете, я ведь только что думала об этом… Нет, я не про то, чтобы зарабатывать  танцами на мартини! – вновь рассмеявшись, она впервые за вечер позволила себе в открытую и достаточно долго посмотреть ему в глаза – вне танца. – Дело в том, что я здесь впервые. Даже не знаю, почему зашла. Не могу объяснить. Но, видно, для чего-то это было нужно, да?.. Скажите, а вы верите в неслучайность случайного? Когда-то все это казалось мне полной ерундой, но со временем как-то больше и сильнее  прихожу к убеждению, что это не так…

+2

10

- Я ведь обещаю только себе. Вина перед собой очень быстро… улетучивается. – Мэттью долго и странно посмотрел на нее, улыбнулся и отмахнул от себя дым, показывая, как именно улетучивается эта вина. Привычка к «Мальборо» с ним осталась, конечно же, с армии, где в ежедневный рацион американского солдата входила пачка сигарет. Мужчина старался контролировать себя и к «дайкири» пока что не прикасался без повода, хотя уже эта маленькая, сморщенная, которая есть в каждом мужчине вещь, именуемая «жаждой», уже начинала его мягко теребить и подтрунивать, словно проверяя, неужели он может быть таким стойким?
Он проследил, как она потеребила жемчуг на шее, и опять его глаза стали на миг серьезными, вдумчивыми и далекими от того, что происходило здесь и сейчас. Странный наплыв оцепенения очень быстро прошел. Мэттью пришел в себя из-за сигаретного дыма, греющего пальцы, и опять затянулся. Она могла заметить, а могла и нет эти его долгие, непонятные взгляды, могла истолковать правильно, а могла ошибиться – так или иначе, Мэттью было очень, очень, очень трудно бороться с тем, чтобы не смотреть на нее. Или смотреть очень редко.
Или смотреть и не восхищаться.
Она спросила его про неслучайность случайного, и он сощурился, явно не ожидав таких серьезных бесед после одного танца. Вначале Мэттью подумал обратить все в шутку, еще раз затянулся, сел удобнее и, посматривая на музыкантов, ответил:
- Если и есть какой-нибудь фатум, он нам неизвестен. Если слишком на него полагаться, можно упустить то, что хочешь именно ты. А если всегда идти напролом всех событий или случайностей, ты устанешь от бесконечной борьбы.
- В итоге, - сказал он, переводя на нее взгляд, - остается плавать где-то между, иногда думая о судьбе, а иногда сбрасывая все на волю случая.
Было бы уж очень банально, если бы Филдс спросил, верила ли она в случайность их встречи. Он посмотрел на нее, и она даже могла прочитать этот вопрос в его глазах, но Мэттью сдержал себя, потушил сигарету, просто улыбнулся.
- Мне кажется, мы оба искали приятный вечер и все еще находимся в поисках. Между прочим, если вы давно в городе, вы просто должны были побывать в этом месте. Эльмо и Двадцать один, конечно, знают все, а вот золотые жемчужины джаза вроде Джимми Райана, Оникса, Карусели, Трех двоек сейчас уже реже посещаются обществом. Заметьте, все – 52-я улица, в пределах двух-трех кварталов, на Пятой и Шестой авеню. Конечно, если не говорить о Гарлеме или Гринвиче.
- Мне нравится здесь. – Мэттью добавил после длительной паузы, оглядевшись и пожав плечами, словно ему нужно было убедиться в том, что спокойная атмосфера бара и несильное освещение, всегда оставлявшее место фантазии, действительно приходятся ему по душе.

+2

11

- Вы ошибаетесь, полагаю, что вина вине рознь, - глуховато откликнулась Грэйс и, вновь потупившись, вздохнула. –  Труднее всего простить измену, даже когда изменяешь лишь только себе самому…
Манера  этого мужчины  рассматривать ее едва ли ни в открытую, смущала миссис Лоуренс, но при этом – одновременно будоражила кровь приятным ощущением от понимания, что она нравится.  Грэйс знала, что хороша собой, да к тому же, всегда умела, и главное – любила подчеркнуть это при помощи  правильного  платья и хорошо подобранных к нему  изящных украшений.  Фрэнку ни разу не пришлось краснеть за жену  – ни в одном из мест, где им доводилось бывать вместе. Но, выросший в семье, которая лишь в первом поколении, упорными трудами его отца, смогла выбиться в средний класс, он всегда смотрел на Грэйс немного снизу вверх, словно бы даже теперь, после стольких лет брака, до конца так и не верил, что такая женщина согласилась принять  предложение «простого малого», вроде него.  И это, если уж быть предельно откровенной, ее всегда немного раздражало. Потому спокойная учтивость сегодняшнего собеседника, выдававшая уверенность в себе и своем положении в этом мире наравне с кем бы то ни было, хоть с английской королевой, была ей особенно приятной. Несмотря на то, что равной  Елизавете Второй Грэйс себя вовсе не считала…
- Что же, это вполне разумная стратегия, - кивнула она, соглашаясь с  рассуждениями относительно фатума. То, как гладко и элегантно он сумел уйти от прямого ответа на странный и потому, должно быть, показавшийся неуместным, вопрос, пощадив  ее самолюбие и – почти –  не позволив ей этого почувствовать, выдавало в нем умение хорошо обращаться со словом. «Журналист?.. Или, может быть, все-таки даже писатель?..»  Украдкой рассматривая его в те моменты, когда он  ненадолго отворачивался, Грэйс чувствовала, как внутри все сильнее разгорается жгучее любопытство: ей хотелось знать о нем больше. Но спрашивать о чем-то, самой оставаясь при этом практически закрытой книгой, было неловко и несправедливо. Хотя, следует признать, что удобнее и легче.
- Почему же « в поисках»? Мне, например, кажется, что  я получила уже  практически все, о чем мечтала на сегодняшний вечер: чудесную музыку, мартини и… приятное общество, чего же ждать больше? Разве что того, что какой-нибудь незнакомец согласится показать мне другие, новые интересные места в этом городе, который я, оказывается, совсем не знаю, хотя прожила здесь всю свою жизнь? – улыбнулась она, продолжая, и посматривая на него уже немного хитро, словно поддразнивая.  – Но на то есть объективная причина, уверена, что вы поймете: мой  муж совсем не любит джаза. Поэтому мне редко перепадает возможность побывать заведениях, подобных этому…

+1


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив устаревших тем » Moonlight serenade