Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Сцены из семейной жизни. Лендбери-холл. Сцена вторая


Сцены из семейной жизни. Лендбери-холл. Сцена вторая

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

Место действия: Девоншир, Лендбери-холл (фамильное гнездо графов Лендбери).
Время действия: конец февраля 1759 года.
Действующие лица: Генри Бишоп, граф Лендбери (36 лет); Кэтрин Бишоп (в девичестве Беннет), графиня Лендбери, его жена (26 лет); Сесиль, служанка (16 лет).
Дополнительно: истинным виновником всех событий, творящихся в семье графов Лендбери, является майорат - закон о наследовании, по которому все недвижимое имущество является неделимым и может быть передано по наследству только лицу мужского пола. В случае отсутствия наследников по прямой линии (сыновей и внуков), титул и землю наследует старший в роду.

Отредактировано Кэтрин Бишоп (2016-01-19 18:50:10)

0

2

Последние вот уже сколько месяцев любимым занятием в Лендберри-холле и окрестностях было гадать, кем разродится графиня - мальчиком или девочкой. Что графской чете позарез нужен мальчик, не знал только тот, кто никогда не был в этих краях дольше одного дня. О признаках, говорящих о поле ожидаемого младенца, судачили, шепотом или в открытую, в зависимости от близости к супругам и положения в обществе, решительно все - от последней посудомойки в усадьбе до жен соседей. "У нее живот совершенно, как у меня, когда я ждала обеих дочерей", - утверждала какая-нибудь пессимистично настроенная кумушка. "Что вы, девочки очень портят внешность, а ее светлость удивительно похорошела", - вторила ее противница в споре. Подобные разговоры велись в неисчислимом количестве и, к счастью Кэтрин Бишоп, далеко не все из них она слышала. Близились роды, и озабоченность все сильнее и чаще проступала на лице графини Лендберри, вот только боялась она не опасности, которой подвергается всякая вознамерившаяся рожать женщина, а появления очередной девочки. Как и полагалось в ее положении, минуты крайнего воодушевления, жизнерадостности и оптимизма чередовались с периодами грусти и тревоги. Впрочем, стоит отдать должное этой достойной женщине, Кэтрин старалась не особенно злоупотреблять вниманием и готовностью утешать, которые демонстрировал не меньше ее ожидавший скорого прибавления супруг.
Этим утром Кэтрин была в хорошем расположении духа и, судя по всему, именно этот момент решила улучить домоправительница в Лендберри-холле, Мэри Филлипс. Знающая решительно все и вся в усадьбе, прошлым вечером она совершила неожиданное и неприятное - потому что заставившее ее усомниться в собственной безукоризненной наблюдательности - открытие. Уже поздно вечером она поднималась по лестнице вслед за маленькой Сесиль и, глядя на безукоризненно прямую спину и осторожную, неторопливую, без рывков и ненужной поспешности, как плывущую походку, изумленно подметила про себя: "Вот ведь как ходит. Прямо как графиня". Слова, пришедшие на ум, почему-то озадачили Мэри Филлипс, и она проворочалась полночи без сна, силясь ухватить за хвост непрошеную мысль. Озарение пришло к ней, как и положено женщине немолодой и опытной, во сне и заставило с криком проснуться, отчего сопевший рядом дворецкий, Джон Филлипс, подскочил и чуть не заорал "Пожар".
Как графиня! Ну, конечно! С чего этой малышке Сесиль еще ходить так, будто ее в танцевальной зале учили? Проведя утро в наблюдениях - для чего Мэри пришлось давать служанке самые разнообразные поручения, а потом наблюдать - домоправительница совершенно убедилась в правильности своей догадки, а так же  в том, что догадаться следовало уже несколько месяцев назад, но пока не стала говорить главной возмутительнице спокойствия, решив сначала открыться хозяйке.
Именно для этого Мэри и убедилась, что ее светлость пребывает в добром расположении духа, а потом, дождавшись вопроса "Ты, кажется, хочешь мне что-то рассказать?", доверительно начать:
- Да, ваша светлость, есть кое-что, что требует только вашего решения...

+2

3

Cесиль Брент мало чем отличалась от девиц ее возраста и происхождения. Она была рождена прачкой  из графской бельевой от графского же конюха; небольшим пятнышком на законности ее происхождения мог бы послужить тот факт, что Томас Брент женился на Розмари Браун за три недели  до появления на свет малютки Сесиль, впрочем, те слуги, что могли вспомнить эту историю, утверждали,  как один, что Томас был действительным отцом  Сесиль – и чем старше становилась девочка, тем больше подтверждала сказанное. Ее сходство с родителем, голубоглазым и улыбчивым малым, падким до женских прелестей, было несомненным. Сесиль выросла девицей  веселой и привлекательной – как нравом, так и всеми необходимыми выпуклостями в положенных местах. В остальном же она обещала повторить судьбу матери – на хорошенькую и округлую во всех смыслах служанку из бельевой уже заглядывались лакеи. Возможно, дело и закончилось бы скороспелой свадьбой после нескольких жарких ночей на сеновале. Бишопы блюли нравственность слуг привычным и наиболее гуманным  для той поры способом – виновники скорого появления на свет «плода греха» немедленно получали сто фунтов на обзаведение хозяйством и скупое благословение церкви на совместное проживание – и, как правило, почитали себя  богачами и счастливчиками.
Итак, Сесиль могла бы повторить судьбу матери – но не случилось.
Поворотным моментом в скромной биографии дочери прачки и конюха стало внимание графа Лендбери, по воле случая и стечению обстоятельств уговорившего хорошенькую служанку в собственной спальне, ровно в тот момент, как застал ее за сменой надушенных простыней. Нельзя сказать, что это обстоятельство огорчило малышку Сесиль – граф, в отличие от лакея, был приятнее в обхождении. От него лучше пахло, и за несколько минут удовольствия (которые потребовали от нее всего-то повторной смены простыни – и, если уж быть совсем честной – были куда приятнее, чем те же минуты, проведенные с Питером полгода назад) она получила полфунта. Полфунта для маленькой служанки были целым состоянием.
Практичный ум Сесиль, которая умела считать и читать по слогам Библию (точнее, одно место из Нового Завета, то, в котором говорилось про геенну огненную) немедленно произвел необходимые расчеты – следствием чего явилась повторная   смена простыней в спальне его светлости в следующий четверг, а затем в субботу. Однако  только Сесиль принялась строить планы на будущее (а верхом счастья она почитала покупку нового голубого  платья к Дню Благодарения, должность старшей горничной и брак с помощником дворецкого), как денежный ручеек иссяк. В столовой для слуг шептали, что его светлость помирился с ее светлостью и отложил поездку в Лондон.
Сесиль погрустила, но недолго, и собралась было одарить благосклонностью отставленного Питера, как жизнь преподнесла ей новый сюрприз. Запоздало осознав случившиеся в ней перемены и их природу, маленькая служанка запаниковала. И было отчего. Не она первая, не она последняя могла бы выйти замуж после предпринятого расследования, которое проводила миссис Филипс под патронажем господ. Будь отцом ее будущего младенца Питер или даже помощник дворецкого Стивен – чьего внимания  она так и не успела добиться – у нее были бы шансы закончить дело браком и собственным домиком в деревне. Но решительно невозможно было назвать имя истинного отца ребенка, глядя в строгие очи графини Лендбери. Сесиль начала сторониться шумных компаний и стала чаще ссылаться на нездоровье, чтобы остаться в спальне одной. Она расставила в пояснице оба своих платья (светло-серое и просто серое) и с удовольствием бралась за работу, которая не требовала помощниц. Она взялась штопать белье для служанок, с утра до ночи просиживая  в одиночестве  в узкой комнатке на чердаке. Она  вздрагивала всякий раз, когда кто-то поднимался к ней наверх и, шумно выдыхая, выпаливал:
- Сесиль, тебя миссис Филлипс зовет. Срочно. В покои ее светлости. Сию минуту! Слышишь! 
И Сесиль вздрогнула.

+1

4

В усадьбе графов Лендбери жизнь была налаженной, как самые точные часы. Среди прочего это означало, что ни граф, ни графиня, ни их дети, ни их гости почти не сталкивались ни с кем из прислуги, если не считать личных слуг, горничных и лакеев. Те, кому доставалась самая черная работа, скользили по черным лестницам для прислуги, работали в комнатах ранними сумерками или при свечах. Многих из них хозяева усадьбы никогда не видели не только в лицо, но и со спины, и даже шуршания их грубых башмаков не слышали.
Мэри Филлипс, как раз знавшая в лицо всех и правившая хозяйственной жизнью дома, могла бы гордиться тем, что графиня с трудом вспомнила, кто такая Сесиль, да и воспоминание, судя по всему, было обрывочным и туманным. Впрочем, это никак не повлияло на желание ее светлости проявить доброту и сострадательность. И без всякого ханжества: графиня прекрасно была осведомлена о том, что невозможно ждать от прислуги целомудрия и добропорядочности, и это было так же естественно, как и то, что на пальчике лучшей кухарки не может блестеть бриллиант. Но и кто же должен наставлять слуг, грубых, наивных и невежественных, исправлять кривизну их жизненного пути, как не мудрая хозяйка? Помешать этому могло бы только дурное настроение Кэтрин Бишоп, но, как уже упоминалось, Мэри Филлипс, знавшая о своих хозяевах не меньше, чем о слугах, выбрала правильное время.
Выслушав новость, ее светлость нахмурилась, задумалась, но быстро вынесла свой вердикт: если девица не пропащая, то ей следует помочь. Брак, заключенный между двумя слугами, делает обоих особенно преданными дому, а дети от этого брака наследуют своим родителям в преданности и усердии. Графине хотелось только убедиться в том, что девица именно такая, какой ее описывает домоправительница, из-за чего Сесиль и призвали пред очи ее светлости.
- Сесиль, - обратилась к девушке графиня, когда та, бочком протиснувшись в дверь, застыла на самом пороге, - подойди ближе, дитя мое, не бойся.
Кэтрин оглядела фигуру маленькой служанки при дневном свете и убедилась, что Филлипс не ошиблась в своих предположениях. Как давно это случилось с девушкой, понять было сложно, потому что положение было для нее новым и не так сильно отразившемся на фигуре, как это получилось с самой графиней, ждавшей уже четвертого ребенка.
- Ты ничего не хочешь рассказать, Сесиль? Мне кажется, для этого наступило самое время.

+1

5

Едва ли Сесиль могла вспомнить путь от комнатки на чердаке до покоев ее светлости. В голове прыгали и стучали о кости мысли, как сухие  горошины – одна страшнее другой. Нашла ли миссис Филлипс изъян в ее работе? Достаточно ли чисты и надушены простыни на постели ее светлости? Случайно ли или намеренно экономка заставляла ее взбивать подушки и перину более тщательно, чем обычно, или она недовольна ее работой? Или – что еще хуже – догадывается о ее бедственном положении? За несколько минут бедняжка передумала все самые страшные напасти, какие могут свалиться на ее голову по воле домоправительницы, но и мысли не могла допустить, что в спальне графини ее встретит не только миссис Филлипс. Но и сама  хозяйка.
Сесиль окончательно потерялась и покраснела до самых  ключиц.
Маленькая служанка ранее видела графиню лишь издалека в парке или в церкви, да еще в Сочельник, когда все слуги, начиная от дворецкого и заканчивая черной кухаркой  приглашались в Парадный зал на Рождество, чтобы получить небольшие подарки от графа и графини Лендбери. В обычные же дни  слугам ее ранга  показываться на глаза господам было не положено, и случайная встреча девушки из бельевой с кем-то из хозяев или гостей почиталась проступком  – даже если в этой встрече не было вины служанки. Сесиль  шагнула вперед, вперила глаза в персидский ковер с райскими птицами, сидящими на ветке, и принялась теребить передник – занятие привычное и излюбленное у служанок при нечаянной встрече с господами.  Рассмотреть графиню детальнее (чтобы потом рассказывать товаркам  о ее  утреннем  платье и чепчике с венским кружевом)  она не смогла – страх и трепет оказались сильнее. Впервые Кэтрин Бишоп стояла перед ней так близко и смотрела взглядом пытливым, но вполне доброжелательным. Длинное лицо миссис Филипс выражало куда больше эмоций – казалось, экономка одновременно хотела ее  побранить, усовестить и подбодрить, но не знала, с чего начать.  Нос  миссис Филипс слегка подергивался.
Сесиль  испугалась еще больше, когда графиня Лендбери с ней заговорила – настолько, что не сразу поняла, чего госпожа желает, а, когда, наконец, осознала сказанное, побледнела так же стремительно, как краснела минуту назад.  Взгляд и тон хозяйки, которые – так казалось еще недавно -  выражали лишь участие,  сейчас виделись искусно завуалированной насмешкой. Страшная догадка посетила ее маленькую глупую  голову тотчас же – графиня все знает, и потому позвала на расправу лично.
Сердце Сесиль застучало у самого горла, а потом провалилось куда-то в живот;   закружилась голова, в ушах зашумело.
- Я… я, ваша светлость, я не виновата. Он так захотел! Разве я могла отказаться?..  – слезы хлынули из глаз в два ручья, потекли по лицу;  она неловко пошатнулась,  подогнула ноги и осела на ковер, всхлипывая и пытаясь стереть ладонью соленую каплю, повисшую на носу.

+1

6

- Ах! - только и могла воскликнуть растерянная Кэтрин, по правде говоря, не ожидавшая такой бурной реакции. - Филлпис, сделай же что-нибудь.
Мэри, которая была не настолько удивлена, ринулась к девушке и, наклонившись к самому ее уху, начала шептать и уговаривать, гладя по плечу.
- Ну что ты разревелась? Никто же тебя не ругает, никто ничего плохого тебе не хочет. Ее светлость хотят позаботиться о тебе. Жалеют тебя, участие принимают. Благодарить надо, а ты в слезы. Ну посмотри на себя. Непочтительно это. Подумают еще, что ты дура дурой. Ну как так можно? Вставай, нечего тут на коврах рассиживаться.
Кэтрин, слушая этот шепот и мало что разбирая за тихим бормотанием, только недовольно поджала губы. Оправдания Сесиль вызвали в ней некоторое удивление. Как это она не могла отказать? Что за странное объяснение? Неужели она думает, что когда мужчина пристает, то она не может избежать его притязаний? Ну что за невежество! У Кэтрин Бишоп появилась возможность посмотреть на мир глазами женщины из совсем другого мира и удивиться. Или же это было грубое и отвратительное насилие? Поэтому и не смогла? Теперь Кэтрин негодовала. В ее доме находится существо настолько грубое? Он будет немедленно изгнан, даже если Филлипс заявит, что весь дом на нем держится.
- Сесиль, - несколько нервно окликнула девушку графиня. - Ты мне сейчас же скажешь, что с тобой случилось. У твоего ребенка есть возможность появиться в браке, который я устрою. Если же отец этого ребенка был... - она порозовела и закашлялась, совершенно не представляя себе, как можно обсуждать подобные вещи с прислугой, да еще не понимающей никаких иносказаний, - если он вел себя отвратительно и теперь противен тебе... это будет совсем другое дело.

+1

7

Все смешалось в голове у малышки Сесиль.
Увещевания миссис Филлипс  возымели должный эффект. Обычный, передающийся из поколения в поколение трепет челяди перед господами заставил ее подняться с ковра – менее всего Сесиль желала  обойтись с хозяйкой непочтительно!
- Я не хотела, - повторила она,  все еще не решаясь поднять глаза на графиню.
Голова еще кружилась, мысли путались,  а сердце продолжало стучать где-то у горла.
Она никак не могла взять в толк,  чего хочет  ее светлость и куда ведет. Но одно заверение экономки в том, что ей обещают помочь, придало ей смелости.
- Нет-нет, он не вел себя отвратительно, - горячо возразила Сесиль,  глотая  слезы. Мысль о том, что ей представился единственный шанс оправдать совершенное против госпожи преступление насилием, даже не пришла ей в голову. Маленькая служанка  была то ли еще недостаточно умна, то ли избыточно честна – что, впрочем, при определенных обстоятельствах становилось синонимами,  -  но господин граф  был очень настойчив, и обещал, что об этом никто никогда не узнает, а я…
Слова сорвались с ее  губ прежде,  чем она  осознала полный смысл сказанного госпожой.
Сесиль икнула и испуганно уставилась на графиню.
Устроить брак? Она говорит о браке? Но как же он может жениться…
- Как же он может жениться, если он…  -  с запозданием осознав собственный промах, она похолодела.
Графиня  не знала!
Она думала, что причиной ее «недуга» является кто-то из слуг!
«Господи, что я натворила!»
Тут Сесиль сделалось по-настоящему дурно.
- Пр…остите, простите меня, ваа-ша светлость, я сама не з-знаю, что говорю!   - разрыдалась она, снова падая госпоже в ноги и понимая –  вот это точно конец.

Отредактировано Сесиль (2016-02-03 09:08:45)

0

8

Надо сказать, что в некоторых обстоятельствах графиня может быть не более догадливой и сообразительной, чем ее служанка. Или в этот раз причиной всему была беременность, которая, как известно, может притупить умственные способности женщины? А может, принимая во внимание и те и другие обстоятельства, следует признать, что все вместе сложилось для Кэтрин Бишоп крайне неблагополучно, чтобы демонстрировать остроту мысли? Сообразительности же Мэри Филлипс, напротив, похоже, ничего не мешало, и она очень быстро показала свою растерянность: тихо охнув и зажав себе рукой рот, она стала беспомощно оглядываться, как человек, который очень бы хотел оказаться в другом месте, но увы, лишен выбора. Это же надо допустить такую оплошность! В ее-то годы! После стольких лет безупречной службы! Не расспросить сначала саму Сесиль, а ринуться сразу к графине! Она так поступила только потому, что была очень высокого мнения о хозяине, считала его очень разумным мужчиной, а такие, как была уверена экономка, никогда не будут лезть под юбку служанке в собственном доме, когда тут же находится и жена. Для этого, считала рассудительная Мэри, есть определенные женщины и определенные места.
Кэтрин же смотрела не на домоправительницу, а на малышку Сесиль, и еще довольно продолжительное время непонимающе, с чего вдруг та опять вздумала валиться под ноги, как будто в доме графов Лендбери было в обычае обращаться со слугами, как с рабами. О том, почему в исповедь служанки вкралось, казалось бы, совсем постороннее слово "граф", Кэтрин поняла очень нескоро: ее мысль долго крутилась и изворачивалась, силясь соединить слова так, чтобы они стали обозначать какой-нибудь совсем другой смысл.
- Кто? - наконец, прошептала побелевшими губами миссис Бишоп. - Кто? Да! Как! Ты! Посмела?! Ты?!
От одной мысли, что между ее мужем и этой девицей что-то было, Кэтрин стало по-настоящему дурно. Она повернулась к Филлипс и прохрипела:
- Убери... ее... сейчас же. И иди к его светлости. Скажи ему... что я при смерти.
Первое задание графини Мэри выполнила с удовольствием и быстро. Дернув Сесиль, как полный мешок, вверх, она потащила ее к выходу, приговаривая "Дрянь ты какая" и "Убирайся туда, где тебя никто не увидит". А вот второе поручение было Филлпис просто костью в горле, да и кому захочется в такой момент оказываться между графом и графиней? Но идти ей все-таки пришлось, с прочной уверенностью, что организовать в поместье обед на сто персон - сущие пустяки.

+1

9

Владелец  Лендбери-холла по утрам привычно надевал бархатный сюртук цвета пепельной розы – как свидетельство благодушного настроя (в «плохие» дни, коих было немного,  бархат менялся на мрачный темно-коричневый кашемир)  и  занимал библиотеку,  где  разбирал письма компаньонов  и прошения от арендаторов  и подумывал  о раннем ленче. На горизонте  его светлости с самого утра не было ни облачка. Конец зимы выдался на удивление теплым, все приметы обещали раннюю весну, а плотное покрывало снега, лежавшего с середины декабря до начала февраля  – хороший урожай. Мир, установившийся между супругами, и так скоро благословленный небесами, казался прочным и незыблемым, как скала. Четвертая  беременность Кэтрин протекала благополучно;  доктор Ливси утверждал, что госпожа графиня «просто пышет здоровьем» и, вне всякого сомнения, в положенный срок произведет на свет здорового и крепкого младенца. Об этом говорили все признаки,  в этом уверен был  и сам граф, не без удовольствия  наблюдая округлившуюся супругу с румяными щеками и шелковистыми завитками пшеничных волос в обрамлении кокетливого кружева. 
О том, кто родится, они суеверно не заговаривали, но граф почему-то не сомневался в успехе четвертого их совместного предприятия. В безветренные дни граф и графиня прогуливались по дорожкам парка, рука об руку, в иное время они сидели в малой гостиной - граф с книгами, а графиня с рукоделием. Они охотно принимали гостей;  граф, не желая надолго оставлять жену, отказался от длительных поездок,  пытаясь скрасить  ее будни новыми лицами и впечатлениями. Он заказал для жены  несколько модных сентиментальных романов. Он самолично  разрезал страницы пахнущих типографской краской книг ножом для бумаги – чтобы, не доведи Господь, графиня  случайно  не поранила белые пальцы – говоря языком нравоучительной прозы, все эти месяцы Генри Бишоп  являл типаж настолько внимательного и заботливого супруга, что даже свояченица Элайза, навестившая их перед Рождеством и гостившая почти месяц, не нашла изъянов в безупречном поведении родственника. Обычные свои легкомысленные, а порой и  циничные шутки он приберегал для пятничных разговоров с доктором Ливси, чей профессионализм «врачевателя душ» был как никогда кстати, а бутылка хорошего хереса делала радужным самый унылый из вечеров. 
Нынешнее утро не обещало неожиданностей.
Граф сложил в ящик бумаги, и потянулся к колокольчику, чтобы позвать лакея, однако не успел – двери библиотеки открылись после краткого поскребывания снаружи, и  на пороге предстала экономка.
- Графиня, вероятно, у  себя, -  начал Генри  Бишоп, полагая, что Филлипс ищет его жену, - передай ее светлости,  Филлипс, что я жду ее в гостиной, если же… да что с тобой?

Отредактировано Генри Бишоп (2016-02-04 21:07:22)

+1

10

Неожиданное внимание графа к экономке, с которым он заметил перемену в ее внешнем виде, было вполне объяснимо, если знать Мэри Филлипс так же давно, как знал ее Генри Бишоп. И вряд ли ему довелось хотя бы раз видеть ее в растрепанном или растерянном состоянии. Сейчас же давняя домоправительница усадьбы Лэндбери выглядела ненадлежащим образом. Ее волосы выбились из-под чепца, на идеально белой обычно ткани которого сияло жирное пятно. Во взгляде ее было что-то странное, если не сказать безумное.
Мэри знала, что ей надо сказать графу, как и то, что поручение графини нельзя передавать буквально, то есть говорить о смерти более чем нежелательно. Вопрос, на который она так и не нашла ответа, был гораздо более серьезным: стоит ли предупредить хозяина о причинах внезапного плохого самочувствия графини или нет? С одной стороны, он должен оценить эту услугу, с другой, откажет ему невозмутимость, дрогнет -  и она будет выдана графине с головой. Так и не найдя ответа на этот вопрос, Мэри решила посмотреть по ситуации. Может, граф тут же помчится к супруге и не оставит ей возможности пускаться в объяснения.
- Ее светлость просила позвать вас, сэр. Кажется, ей очень нехорошо, сэр, - доложила Филлипс голосом, почему-то очень походившим сейчас на воронье карканье.

Отредактировано Кэтрин Бишоп (2016-02-04 22:19:14)

+1

11

Менее всего Бишоп  мог заподозрить миссис Филлипс в предумышленной (и даже непреднамеренной) попытке преувеличить весь  ужас ситуации.
Филлипсы служили графам Лендбери без малого сто пятьдесят лет, и выбирали жен с едва ли  не большей тщательностью, чем  их господа. Миссис Филлипс могла бы послужить  образцом  сдержанного достоинства и респектабельности даже для слуг герцога Девонширского, и нынешний ее вид был слишком вопиющ, чтобы не вызвать закономерного беспокойства его светлости.  И  хотя разрешение от бремени доктор прогнозировал на вторую половину марта или даже начало апреля,  граф  почему-то живо вообразил, что графиня рожает, и, как свойственно всякой женщине с опытом, чрезмерно напугана преждевременными родами и вероятными их последствиями.
Едва Филлипс успела выдохнуть между двумя каркающими «сэр», как граф, оставив сургуч и поспешно отбросив на стол сложенный вчетверо лист последнего послания арендатору,  обогнул стол и стоящую столбом экономку,  и  захлопнул дверь,  оставив почтенную домоправительницу    в одиночестве и выкрикнув напоследок, чтобы за доктором Ливси немедленно был послан экипаж.
Миссис Филлипс выглянула в окно. Теплое безветрие последней недели, обнажившее первые прогалины на окрестных холмах, сменилось порывистым ветром, а на небе появились  рваные облака сизого цвета, как предвестники грядущих  неприятностей в доме Лендбери.
Граф преодолел расстояние от библиотеки до жениной спальни в несколько секунд – с  неприятным удивлением отметив, что его не встретила горничная.  Вторым не менее сомнительным знаком оказалось отсутствие самой супруги в постели – где надлежало находиться «умирающей»;  граф похолодел, оглянулся, чувствуя  прошелестевший по затылку озноб и обнаружил графиню сидящей в бержере у камина.  Она мало походило на умирающую, однако выражение лица и (особенно!) небрежно заколотое кружево шемизетки   явно свидетельствовали о готовности умереть немедленно.
- Что с тобой случилось, душа моя? – спросил граф, встревожено бросаясь к  креслу, - почему ты не позвала служанку? Тебе плохо? У тебя схватки? Помочь тебе перейти на постель?

+1

12

Кэтрин Бишоп действительно было плохо, как только может быть плохо человеку, внутри которого все клокочет яростью и негодованием, в то время как виновник этого состояния находится далеко и не спешит за порцией причитающихся ему упреков. Как горько было осознавать, что все, что делало тебя счастливой уже целых восемь месяцев, на поверку оказалось обманом, пылью, умело пущенной тебе в глаза, гнусной насмешкой! Графиня не стала слушать дальнейших объяснений Сесиль и не задала ей никаких вопросов, Филлипс же была послана за графом, так что ее светлости пришлось самой отвечать себе на вопрос, вдруг ставший очень важным, как только все покинули комнату. Когда? Решив, что живот маленькой служанки слишком мал, Кэтрин пришла к неутешительному для себя выводу, что граф все то время, что был образцовым мужем, посматривал на обслугу. И кто знает, на кого еще? Сесиль просто слишком наивна (это раз) и еще и забеременела (это два). Последнее, возможно, очень быстро. А если в доме множество горничных с животом? Бурная фантазия Кэтрин, вдохновленная эмоциональным всплеском, свойственным беременности, а также тишиной, уже рисовала мрачные картины того, как вскоре дом наполняется младенцами, у которых от рождения наглый и похотливый взгляд. Всякое желание помогать затяжелевшей прислуге, устраивая браки, было безнадежно смято благородным негодованием.
На пике мысленного творчества Кэтрин Бишоп в ее спальне возник супруг.
Слова "позвать служанку" прозвучали для графини отборными ругательствами. Видеть сейчас хотя бы одно смазливое лицо в чепчике? Нет уж увольте.
- Я уже разговаривала с одной служанкой, Генри, - с тихой яростью прошипела Кэтрин. - Мне пришлось отпустить бедняжку, ведь в ее положении ей сложно выполнять мои указания. Бедняжка Сесиль! Ваша благосклонность лишила ее способности выполнять свою работу.

+1

13

Тон и слова жены убедили графа в главном: с ней ничего ужасного не случилось и не грозит случиться – по крайней мере, в ближайшее время, а переполох был вызван обычным нервическим припадком, к какому, вполне возможно, склонны женщины на сносях. Лишь вздохнув с облегчением от того, что самые мрачные его предположения не оправдались, граф связал воедино  женино раздражение, служанок и «бедняжку Сесиль».
Не сразу вспомнив, о ком идет речь (что было не удивительно), Генри Бишоп наморщил высокий лоб и бросил на жену взгляд, полный жалостливого  участия. Таким обычно смотрят на родителей дебютанток, совершивших глупость на глазах у сотни гостей. Происшествие с Сесиль, в силу времени и обстоятельств покрывшееся плотной завесой  тумана, казалось Генри Бишопу столь мелким и незначительным, что и вовсе не стоило разговоров, однако графиня, решительно выдвинувшая вперед живот  и подбородок (давлению первого особенно сложно было сопротивляться), явно считала иначе.
Чертыхнувшись про себя, произведя в уме некоторые подсчеты и придя к неутешительным выводам (в  умении считать до девяти графу отказать было решительно невозможно), Генри Бишоп понял, что   доказательства «греха» должны быть уже очевидны – и  весомы настолько, что пренебречь ими уже не получится. Выдать дурочку замуж за конюха – даже с переплатой за устройство брака вчетверо против обычных пятидесяти фунтов в случае полюбовного согласия сторон  и вдвое против сотни – в том случае, когда особенно меркантильный халдей соглашался прикрыть чужой грех – не получится тоже. Девчонка оказалась столь глупа, что призналась в содеянном графине.

Нет, Генри Бишоп не разозлился.
Граф не был от природы человеком  неблагодарным, злым или жадным; во многих вещах он  оставался тем же легкомысленным повесой, каким был двадцать лет назад.  Он не верил в непогрешимость мужчин и святость женщин, и не считал проблемой беременность служанки. Дальняя ферма и тридцать  фунтов в год хозяину  на содержание женщины и ребенка решают любую пикантную проблему подобного рода.  Если бы только он узнал обо всем раньше на месяц-другой  -  или хотя бы раньше, чем  графиня!
«Какой конфуз!» - подумал его светлость, силясь сохранить на лице то же жалостливое выражение, хотя губы грозились сложиться сами собой в сардоническую гримасу. Все мужчины одинаковы. Граф, как кот, прокравшийся в кладовку и уничтоживший кувшин сливок, тщательно нализывал лапы, заметая следы. В конце концов, «бедняжка» могла иметь воздыхателей (и наверняка имела!)  и  на других этажах.
- Вовсе не понимаю, о чем ты, душа моя, - сложив наконец губы брезгливой уточкой, произнес Бишоп  после долгой театральной паузы, - если какая-то служанка расстроила тебя неподобающим поведением, я распоряжусь, чтобы ее сослали на ферму, и забудь об этом. Тебе вредно волноваться в нынешнем твоем состоянии.
Иноходью обогнув кресло, граф приблизился к супруге справа, поправил кружево на чепце и  попытался запечатлеть невинный «примирительный» поцелуй на полыхающей скуле ее светлости.

0

14

- Не понимаешь? - графиня была озадачена поведением супруга настолько, что даже растерялась, и Бишопу удалось ее поцеловать.
Несмотря на то, что ее муж никогда не терял положенного ему природой легкомыслия и любви к развлечениям, Кэтрин еще никогда не доводилось ловить его, и опыт ее в обличении порока, лжи и супружеской неверности отсутствовал, ограничиваясь теоретическими соображениями. Попытка отрицать все и сделать вид, что он ничего не понимает, даже на какое-то время чуть ли не убедила Кэтрин в невиновности коварного Генри.
- То есть она солгала мне? - едва слышно пробормотала Кэтрин и, задумавшись, продолжила рассуждать. - Она лгала в том, что ты поймал ее, когда она пришла перестилать тебе простыни? Ты никогда не был с ней, не уговаривал и не обещал, что никто ничего не узнает? Сесиль, назвала твое имя, чтобы выгородить...
Тут Кэтрин осеклась. Чтобы служанка оговорила хозяина, желая выгородить кого-нибудь другого? Что за глупость! Такого не может быть. Еще наоборот, оговорить конюха, чтобы не разозлить хозяйку - вполне возможно. Но назвать имя графа - последнее, что можно сделать в желании, чтобы тебя оставили в покое с вопросами. Кэтрин, для которой только что супруг любезно предоставил возможность спрятаться от неприятной правды, была слишком умна и сообразительна, чтобы позволить так себя запутать.
- Генри, что за комедию ты тут разыгрываешь? - Кэтрин нервно дернула плечом, избавляясь от прикосновения супруга. - Она, конечно, дурочка, но не настолько же, чтобы говорить такое! Особенно если этого и не было.
Кэтрин было очень неприятно обсуждать "такое" с мужем, и она брезгливо сморщилось.
- Довольно! Если ты не можешь сам набраться смелости и сказать мне, как все было на самом деле, то я сделаю это за тебя.
В Кэтрин все клокотало. Она поднялась с кресла, выпрямляясь во весь рост и уничижительно посмотрела на герцога Лендберри, воображая себя кем-то вроде злой фурии с лицом Афродиты.
- А правда в том, что вы двуличны, ваша светлость. Вы разыгрываете любящего мужа, заботящегося о беременной жене, в то время как сами заглядываетесь на служанок! Водите ее на прогулку, помогаете подняться по лестнице и даже подтыкаете одеяло, чтобы потом тихо выбраться из ее комнаты и пойти по своим грязным делам!
Нарисовав себе картину, свидетельствующую, что она не лишена воображения, Кэтрин почувствовала себя очень несчастной.

+1

15

Ситуация все еще была скользкой и неприятной, настолько, что граф почувствовал во рту привкус щелока, однако его положение  из откровенно  неустойчивого превратилось в обнадеживающее, хотя и шаткое. В споре двоих преимущество получает тот, кто имеет возможность перейти от обороны к нападению – а после неожиданно предлагает пойти на мировую. Граф решил про себя, что возможно использовать эту недурно зарекомендовавшую себя в политических и деловых кругах тактику в деле исчерпания пикантного семейного конфликта.
- Дорогая, у тебя разыгралось воображение! –  Генри Бишоп сам отшатнулся и посмотрел на жену уже не притворным, а совершенно справедливо негодующим взглядом человека, в лицо которому бросили несправедливые обвинения. Вне всякого сомнения, он понимал, что ни одна  жена в здравом уме не станет делать трагедию из шашней супруга со служанкой, которые-то  и увлечением нельзя назвать – но никакой жене осознание этого факта еще не приносило удовлетворения.
- Если и было что-то, то это было случайно…  -  тут  граф немного замялся. Пикантность ситуации не предполагала случайного «шел, споткнулся, очнулся  - подо мной девица», однако имела (по мнению Бишопа) весьма прозаическое и рациональное объяснение, - и было лишь раз…. Или два. И  было это в ту  пору, когда супружеское удовольствие превратилось для тебя в тяжкий долг, а я… я не мог. Да, я не мог спать с механической куклой! – чувствуя себя последним негодяем и безвинно пострадавшим одновременно, граф  Лендбери приподнял плечи и вздернул подбородок.
Так они и стояли друг напротив друга – напряженно вытянув шеи и ощетинившись, граф почти на голову выше воинственно настроенной супруги – разве что выступающий вперед живот графини давал ей определенное позиционное преимущество. После нарочито театральной паузы Бишоп решил, что пора переходить к примирению сторон.   
- После нашего хм-м… благополучного воссоединения  я не взглянул  ни на одну женщину - не то, что на служанку – я бы не взглянул даже на Ноузгэй Фан!  - небольшое преувеличение, которое он счел художественной вольностью, показалось ему уместным хотя бы потому, что женщины охотнее прощают своим мужьям грехи – те, что были до них,  но – не вместо них. И не вместе с ними.  – И потому тебе лучше не думать об этом, дорогая. В твоем положении.  Иди приляг, скоро прибудет доктор Ливси, и даст тебе успокоительных капель.

Сам граф как никогда остро понимал, что рюмка «успокоительных капель» не помешала бы и ему – в его положении – разве что сначала надо закончить это злополучное дело с Сесиль и отправить служанку как можно скорее на ферму к Гарольду. Или Уолшу. Или еще куда-нибудь. Чтобы ее присутствие не напоминало графине о не самых благополучных днях их недавно почти безоблачного супружества.

+1

16

Речь Генри была недолгой и даже нельзя сказать, что объемной по содержанию, но для Кэтрин она была очень насыщенной. Миссис Бишоп едва ли помнила, были ли когда-нибудь в ее жизни откровения, из чего можно было заключить, что если и были, то в глубоком детстве. Все, что ей доводилось узнать позже, в лучшем случае тянуло на неожиданную или очень удивительную новость. Как ни странно, графиня вспомнила про свою сестру, мисс Элайзу Беннет, которая, похоже, хоть и подозревала во всех мужчинах натуру, для которой все, что связано с телесным, имеет слишком большое значение, все-таки понятия не имела, как это выглядит на самом деле. Да что там бедняжка Элайза, когда и сама Кэтрин смотрит на Генри таким взглядом, будто он на ее глазах вдруг окуклился и превратился в бабочку.
- Как с механической куклой... - ошарашенно пробормотала Кэтрин. - Ты тогда бросил меня, потому что я была слишком холодной?
В голове Кэтрин неуместно, видимо под воздействием шока, родился пассаж, адресованный Элайзе. В нем философски говорилось о том, что между слишком большой холодностью и слишком большой горячностью (как о ней отзывалась Элайза), похоже, есть кое-что общее, по крайней мере по части последствий.
- А Сесиль, значит, вела себя, как живая? - с мрачным любопытством спросила Кэтрин.
И почувствовала смутный укол от понимания, что, верно, так и было. Конечно, любая служанка только и мечтает, чтобы обратить на себя внимание хозяина, считает это большой честью, счастьем, и уж точно покажет такой восторг, с которым может не сравниться радость женщины любящей, но стоящей на той же ступеньке, что и мужчина. Открытие было таким ошарашивающим, что Кэтрин становилось все сложнее сердиться. К тому же супруг весьма изящно сыграл на женском самолюбии, помянув миссис Абингтон, что несколько разоружило графиню.
- Вот как? И ты бы мог в том поклясться? - осведомилась Кэтрин, усаживаясь в кресло и не сводя глаз со своего мужа. - И готов убрать Сесиль из этого дома куда-нибудь очень далеко?

+2

17

Нет ничего такого, в чем не мог бы поклясться  мужчина, добивающийся благосклонности желанной женщины и прощения - женщины любимой;  впрочем, Генри Бишоп сейчас искренне верил в то, о чем говорил. Даже в адрес миссис Абингтон.  Он относился к тому счастливому типу мужей, что с легкостью обещают женщине златые горы  – и нельзя сказать, что не преуспевают в добыче обещанного золота. Избрав верную тактику, граф понял, что сейчас  самым разумным будет ей следовать. Поэтому он  ограничился примирительным поцелуем в лоб и требовательно позвонил в колокольчик.
- Готов, душа моя. Я на все  готов ради твоего спокойствия.  Служанка уедет  из дома немедленно – я позабочусь об этом. Чтобы совесть наша («наша» предполагало согласие в остальных вопросах, благо консенсус был достигнут) была чиста, я дам хозяевам, где она останется жить, сто фунтов единовременно. И далее – по пятидесяти в год до пристройства ребенка в благополучную семью, буде возникнет в том необходимость.

Окончательно очистившись от подозрений и сомнений в сохранении нынешнего  status quo, граф выдал явившейся горничной (нос которой подергивался от любопытства) необходимые инструкции, поприветствовал иноходью вбежавшего в спальню доктора Ливси и, попеняв на необходимость решения нескольких важных дел, вернулся в библиотеку, потребовав к себе миссис Филлипс – незамедлительно.
Вопросов оставалось много, и не последним из них был тот, что вертелся на языке у графа с самого начала – если ребенок Сесиль действительно его, то рожать девице со дня на день.  Как же проницательная экономка не смогла узреть очевидного ранее?
Вошедшая в библиотеку  Филлипс вновь была упакована в броню безупречного серого платья  и идеально накрахмаленного кружевного воротничка. Лишь алые пятна на скулах говорили и переживаемом ею волнении.
- Такие дела, Филлипс, - вид у графа был несколько сконфуженным. Ранее ему не доводилось обсуждать подобного рода дела с прислугой. Чаще всего он перекладывал решение вопроса на супругу, имеющую счастливую для хозяйки  возможность побыть судией, и  проявить и строгость, и великодушие – нынешний случай, хотя и не был вопиющим по сути, был щекотливым в той мере, чтобы испытывать в обсуждении определенную неловкость, - Сесиль нужно собрать в дорогу немедленно. Дай ей в сопровождение одну женщину – умную и  не… слишком разговорчивую, и надежного конюха. Лучше Фишера.  Я понимаю, что девице  вот-вот рожать… поэтому она поедет к  Бесс Уолш.
Ферма располагалась за лесом, в десяти милях от замка. Уолши  арендовали ее уже без малого сотню лет, и слыли надежными и неболтливыми людьми.
- Но как же ты так... - «опростоволосилась?» - хотел добавить Бишоп, благо, что экономка, в силу некоторых эм-м...  классовых условностей, задать ответный вопрос графу не могла.
Но промолчал.

Отредактировано Генри Бишоп (2016-02-27 23:03:01)

+1

18

- Виновата, недосмотрела, - весь вид миссис Филлипс выражал сильное раскаяние и удивление собственной нерасторопностью, а кроме того - обещание впредь быть внимательной. - С Сесиль поступят ровно так, как вы сказали, ваша светлость.
Про себя домоправительница кляла мужскую натуру. Дело в том, что почтенная экономка, всю жизнь прожившая в семье графов Лендберри, обожала эту семью. Она боготворила старого графа, и эта безусловная любовь перешла к его сыну, графу нынешнему, так же, как родовые земли с усадьбой и фермерскими домами. Впрочем, об этом довеске он вряд ли догадывался в полной мере. Филлипс прониклась такой же любовью к супруге Генри, а потом и ко всем его дочерям. Обожание, впрочем, не было бы полным, если бы противовесом ему не было иногда вспыхивающее недовольство хозяином. И вот сейчас такой отдушиной, позволяющей мысленно ненадолго спустить легкомысленного графа с небес на грешную землю, было его возмутительное по отношению к ее светлости поведение. Ужасное тем более, что из-за него миссис Филлипс почти лишилась уверенности в своей полной власти над домашними слугами. Оставалось только радоваться, что случай дал ей возможность узнать все хотя бы сейчас, а не тогда, когда пришло бы время для Сесиль разрешиться от бремени. От одной мысли, что такое могло случиться, что бастард графа появился бы на свет в Лендбери-холле, а графиня бы все узнала от родившей Сесиль, Мэри Филлипс, особа не слишком впечатлительная, все-таки содрогнулась.
Получив разрешение уйти, экономка поспешила распорядиться дальнейшей судьбой маленькой служанки, и можно было быть уверенным, что ни одна мелочь на сей раз не ускользнула от ее внимания.

Между тем графиня, которой только что пришлось пережить чудовищное открытие - а любое открытие, позволяющее назвать мужа двуличным обманщиком, лицемером и изменником, является чудовищным - демонстрировала чудеса самообладания, которые отрицали тот факт, что женщина ее круга обязана быть слабой, впечатлительной и склонной к обморокам. Чувств миссис Бишоп так и не лишилась. Возможно, этому способствовало желание не пропустить больше ничего из происходящего в доме.
Церемонно кивнув доктору Ливси, Кэтрин послала еще один взгляд вслед испаряющемуся из комнаты мужу - полный, кажется, неразрешимых вопросов - и вновь повернулась к доктору.
- Его светлость считают, что вы мне сейчас нужны, - не без иронии сообщила графиня доктору Ливси и добавила, - а как вы находите мое состояние?
Про себя она подумала, часто ли приходится эскулапу лечить женские раны, нанесенные им их мужьями. Наверное, да, если не только у Генри заведено правило: при справедливом гневе жены посылать за врачом и ретироваться.

+1

19

Дэвид Ливси к тридцати шести  годам имел все, о чем может мечтать человек его возраста и положения.  Шесть лет назад он удачно женился на дочери старого Бойла, в положенный срок жена родила ему  крепкого  розовощекого  сына, а спустя три года - еще одного; семья эскулапа  занимала прекрасный коттедж в пять комнат за символическую плату, имела собственную кухарку,  а сам  доктор  считался другом и наперсником Генри Бишопа, графа Лендбери. Ливси был седьмым ребенком и  пятым сыном мелкопоместного джентри, и потому ему не стоило надеяться даже на покупку офицерского патента или захудалый приход,  у него не было богатого дядюшки, который возлюбил бы его и отписал ему несколько тысяч в наследство в обход шестерых  старших отпрысков Джонатана Харви Ливси; потому  Дэвид, получивший символический  куш от умершей тетки,  решил грызть гранит науки, и грыз его старательно и с некоторым остервенением почти семь лет.  А далее удача явила ему свой светлый лик. Поработав год  «на побегушках» у  Бойла, врачевавшего семью местных графов добрых сорок лет, и занимаясь преимущественно вправлением вывихов конюхам и родами дебелых жен арендаторов,  он сделал предложение докторской дочери, чьи лета неумолимо стремились к стародевическим (девице было целых двадцать четыре года!)  и вскоре стал мужем и компаньоном, а еще через три года оказался  единоличным наследником практики  своего  учителя и (с некоторых пор) родственника по линии жены.  В семействе Лендбери молодой доктор  очень скоро стал своим – хорошее происхождение и воспитание, равные лета с новым графом  и одинаковая с ним любовь к пятничным посиделкам за рюмкой бренди  сблизили эскулапа и аристократа скорее, чем общие политические взгляды и виды на урожай. С молодой графиней Дэвид также нашел общий язык очень скоро – это было несложно, благо, что Кэтрин Бишоп оказалась лучшей из знатных пациенток, каких ему доводилось видеть. Она была крепка здоровьем, и, несмотря на изысканную хрупкость облика, жизнерадостна и весела, как щегол весной. Даже модные в  высшем обществе  мигрени беспокоили графиню не чаще, чем нужно было,  чтобы не быть заподозренной в отсутствии необходимой дамам ее круга утонченной впечатлительности. Правда, последний год Дэвиду приходилось навещать своих друзей и покровителей  чаще обычного – предпоследняя беременность графини, разрешившаяся так же благополучно, как и две предыдущие, вызвала  у нее приступ затяжной послеродовой хандры, прошедший лишь с наступлением следующей беременности. 
Состояние пребывавшей в тягости графини не вызывало опасений – в этом Ливси был уверен еще неделю назад. Поэтому срочный вызов, переданный доктору  взъерошенным подростком, сидящим на козлах повозки, был расценен более чем серьезно. До родов оставалось не менее трех недель, однако  доктор, будучи  сторонником поговорки «Предупрежден – значит, вооружен», взял с собой набор  инструментов, приказал супруге быть наготове, если понадобится помощь повитухи, и мысленно приготовился к самому худшему – даже к ягодичному предлежанию.
Реальность оказалась с одной стороны – много проще, с другой – неизмеримо сложной. По тихим шепоткам и перемигиваниям прислуги доктор понял – граф и графиня поссорились, но не настолько серьезно, чтобы ссора привела к необратимо печальным последствиям. Скорее (и это стало ясно по решительности, с какой граф покинул спальню жены,  и выражению лица графини)   Ливси был призван для врачевания ран душевных.  Что было делом нехлопотным и даже приятным в компании графа, и несколько более трудоемким, когда речь шла его супруге.
- Выглядите вы прекрасно, как всегда,  ваша светлость, - несколько покривил душой Ливси,  приблизился к пациентке слева, привычно поймал за руку, чтобы посчитать пульс,  вздернул брови и цокнул языком, - а вот сердечко шалит. Вам лучше присесть, мадам. А еще лучше прилечь, и немедленно.  В вашем положении крайне вредны любые волнения. Прикажите горничной принести кипяток, я заварю вам успокоительный настой с валериановым корнем.
Доктор бросил беглый взгляд на опущенные уголки губ ее светлости, потом  - еще один – на опустившийся живот, и снова недовольно хмыкнул.

+1

20

Ложиться Кэтрин не хотела. Ребенок, которого она пока только чувствовала, но еще не видела, оказался с характером. Он вел себя смирно, если она стояла или ходила, и поднимал бунт, как только она садилась или тем более ложилась и старалась уснуть. Ни один из предыдущих трех детей не вел себя так, и графиня, собиравшая разные знаки того, что ждет мальчика, это наблюдение безоговорочно причисляла к ним.
Родов она по-прежнему боялась. Неоспоримо меньше, чем в прошлые разы, но все-таки разве мало было случаев, когда легко родившая несколько детей женщина не выдерживала очередных родов? Боялась, и поэтому весь арсенал средств, которым приписывалась помощь роженицам, включая молитву Святой Маргарите на бересте, находился в ее спальне.
Присутствие доктора Ливси оказывало на миссис Бишоп разностороннее воздействие. С одной стороны, ей становилось спокойнее при одном виде наследника Асклепия. С другой, она не могла противиться определенному искушению, ведь доктор - это единственный мужчина, которого можно заставить слушать тебя до бесконечности. Ему можно поведать все свои страхи без стеснения и боязни надоесть настолько, что он ретируется, пользуясь любым смехотворным поводом.  Видя доктора Ливси, Кэтрин, как и многие другие женщины, испытывала настоятельную потребность найти, на что пожаловаться и чем обеспокоиться. Ради этого она даже решилась лечь, хоть и предчувствовала ощутимые толчки под ребра.

- Мне кажется, этот ребенок слишком беспокойно себя ведет. Может, ему почему-нибудь очень плохо? Или у него не две руки и две ноги, а больше? О доктор, я недавно видела сон, что у меня родился мальчик с шестью пальцами и обычная прехорошенькая девочка! И вы меня почему-то спрашиваете, кого бы я выбрала. Это было ужасно.

+1

21

- … действительно,  беспокойно, - резюмировал доктор, задумчиво постукивая пальцами по отполированному сотней прикосновений стетоскопу, который перешел ему в наследство от старого Бойла, - мне не нравятся ваши мысли.  Ваша светлость,  – обращение доктор выделил особо, суеверно полагая, что подобные мысли в один ряд с графиней Лендбери ставить не стоит, - и мне не нравится ваш tonus.
Как это обычно бывает с врачами,  перейдя на латынь, Дэвид  Ливси перестал улыбаться и заметно посуровел.  Латынь призвана была  подчеркнуть серьезность случая – а  медики  тогда  становились совершенными профессионалами, бескомпромиссными и безоговорочно  требовательными и занудными.
Посему прибывшая с кипятком горничная вынуждена была еще пять минут суетиться вокруг постели графини, поправляя подушки и переставляя флаконы с настойками, пока доктор колдовал над чайником.
С некоторым сомнением покосившись на пациентку, он щедро отмерил дозу валерианового корня, принюхался и добавил еще пару мерных ложек.
- Через четверть часа настой будет готов, мадам, - закончив приготовление лекарства, Ливси вернулся к пациентке, ухватил за руку, и сказал ласково и раздельно – тоном,  каким говорят обычно с тяжело больными, маленькими детьми и глубоко беременными испуганными женщинами, - ваше беспокойство, мадам, передается младенцу, поэтому постарайтесь не беспокоиться.
Сомнительный совет, который у продолжателей дела Асклепия вошел в список обязательных к исполнению – и  которым беременные женщины редко могут воспользоваться по двум причинам - потому что беременны и потому что женщины.
Пульс частил.
Tonus беспокоил Дэвида все более.
- Не ощущаете ли вы каких либо предвестников, мадам? – поинтересовался Ливси, - ну, кроме  снов о шестипалых младенцах мужеского пола?
В этот момент ему особенно  страстно захотелось, чтобы родился мальчик. С необходимым количеством рук, ног,  нормальной головой и отсутствием заячьей губы. Не то что бы доктор желал облегчить себе жизнь – напротив, рождение мальчика  сулило бы, кроме определенных материальных выгод, еще и море беспокойств иного рода, начиная от свинки и заканчивая ушибами при падении с пони – но хотя бы от снов о шестипалых младенцах он был бы избавлен.

Отредактировано Дэвид Ливси (2016-03-16 12:04:50)

+1

22

Когда доктор Ливси переходил на латынь, Кэтрин Бишоп тоже неуловимо менялась. Рядом с такими словами было очень сложно являть собой что-нибудь размазанное, расплывшееся, и она подбиралась и становилась очень серьезной и даже как бы ответственной, как допущенный к взрослой игре ребенок.  Tonus ее заставил поволноваться и собраться, а вот слово "предвестники" - задуматься.
- Мне точно кажется, что в последние три или четыре дня я иногда смутно чувствую что-то, похожее на роды, но недолго и слишком неясно. Кажется, так было за неделю до того, как появилась маленькая Розмари. И это были такие легкие роды, вот бы и сейчас...
Уловив связь между легким появлением младшей дочери и тем, что происходит сейчас, миссис Бишоп - как и все женщины, боявшаяся родов и готовая испробовать любой способ, про который говорят, что он действенен - сразу повеселела и начала болтать. Кэтрин была весьма неглупой женщиной, а иногда являла и тонкость ума, и чувство юмора, но в определенные моменты мало что отличало ее от фермерши, чей мир ограничен домом, детьми и огородом. Чем больше становился живот, тем чаще она впадала в такое состояние, когда случайный свидетель мог бы и начать тяготиться разговором.
- Да, определенно именно так тогда и было. Я каждый раз думала, что началось, и каждый раз ошибалась. А началось все вовсе не тогда, а позже. Помнится, пришла Филлипс рассказать, что ей пришлось уволить новую служанку, и потом была очень сильная гроза, и  прибыл слуга от моей сестры мисс Беннет сказать, что она очень больна. Представляете, и все в один день. И вот тогда...
Тут Кэтрин тихонько икнула и вздрогнула. Вспомнилось минувшее утро и откровения Сесиль. Графиня неуверенно посмотрела на доктора Ливси и как-то странно улыбнулась, как будто не ему, а своим мыслям.
- Что-то мне хочется лечь... и где этот ваш настой?

+1

23

Через три четверти часа Ливси покинул комнаты графини, убедившись, что мадам уснула. Предварительно ему пришлось выслушать несколько туманных намеков на умение его светлости вовремя умыть руки, жалобы на тянущие боли в пояснице,  предложить  пациентке рюмку сильно  разбавленных ланкастерских капель и еще трижды приложиться стетоскопом к округлому животу ее светлости и задумчиво нахмурить брови.
Завершив манипуляции и предупредив горничную, доктор ополоснул в тазу руки, хрустнул длинными пальцами и отправился в библиотеку, где и нашел графа в состоянии легкого сплина, обычно присущего его светлости после употребления  одной рюмки хереса.
Состоявшийся разговор, пересказывать который нет необходимости, завершился за полночь – твердым убеждением сторон, что доктору необходимо задержаться в доме на пару дней, что завтра Филлипс пошлет за вещами Дэвида и передаст подробные инструкции его супруге, и что нет худшего времени для признаний в пустяковых супружеских шалостях, чем последние недели перед родами законной жены.

Эпизод завершен.

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Сцены из семейной жизни. Лендбери-холл. Сцена вторая


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC