Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Сцены из семейной жизни. Блюберри. Сцена третья


Сцены из семейной жизни. Блюберри. Сцена третья

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Место действия: Девоншир, Блюберри-коттедж.
Время действия: сентябрь 1753 года.
Действующие лица: Дэвид Ливси,  Гвендолин Ливси.
Дополнительно: эпизод является продолжением Сцены из семейной жизни. Блюберри. Сцена вторая

Отредактировано Гвендолин (2016-07-02 23:22:41)

0

2

Единодушным мнением было, что замужество пошло Гвендолин на пользу.
И, надо сказать, это было правдой, хотя складки вокруг рта, которые бывают обычными у женщин разочарованных, заменились легкой морщинкой на лбу, говорящих о том, что у владелицы лба множество забот и поводов для беспокойства. Впрочем, это было тоже скорее положительное изменение.
Гвендолин безоговорочно руководила хозяйством в Блюберри, в то время как ее муж разъезжал по округе, а отец, радуясь возможности не думать о будущем дочери и настоящем пациентов, о которых теперь было кому позаботиться, вел спокойную и размеренную жизнь, состоящих из действий, которые совершаются исключительно по собственному желанию, а не из необходимости или невозможности от них отказаться. В кухарке и служанке почтительности к миссис Ливси было несравненно больше, нежели к мисс Бойл, так что основной причиной постоянных забот был маленький Джонни - такой же крепкий, здоровый и розовощекий, как в первые дни после своего рождения, но теперь к тому же еще десятимесячный, то есть шумный и подвижный.
Гвендолин чувствовала себя настолько счастливой, насколько это только было возможным.
Сначала семейная жизнь казалась ей похожей на блуждание по дому с завязанными глазами, когда вроде все понятно и знакомо, а с другой стороны почему-то оказывается не там, где ожидала. Потом из незнакомца Дэвид стал превращаться в знакомого. Она уже понимала, когда он недоволен или злится, когда ждет участия или когда ему нужно одиночество, и знала, придет он в ее спальню ночью или нет. Потом поняла, что его возвращение домой всегда приносит ей радость, разговоры - удовольствие, не меньшее, чем с отцом, а уединение больше не внушает тайного опасения. Дэвид сдержал все свои обещания: он заботился о ней, вел разумную жизнь и не ограничивал ее ни в чем, что ей было дорого.
А потом родился Джонни, и сначала все опять стало сумбурно, зато потом Гвендолин почувствовала, что у них с Дэвидом все как-то очень хорошо, как и должно быть. Если бы ее кто-нибудь спросил, что это значит и в чем проявляется, то ей было бы сложно ответить, но миссис Ливси была уверена, что лучше ее брака быть не может.

Казалось, что даже погода теперь чаще хорошая, чем раньше.
По крайней мере сентябрь, первый (как и другие месяцы) в жизни Джонни, был теплым, солнечным и ярким. Гвендолин вязала, сидя на стуле, выставленном на зеленой лужайке неподалеку от входной двери. Джонни, для которого было расстелено на траве одеяло, ползал, поминутно вставая, недолго держась в равновесии и снова шлепаясь, каждый раз удивляясь очередной удачной попытке и возмущенно крича после приземления. Каждый раз после очередного связанного ряда Гвендолин смотрела на тропу, ведущую от лужайки к калитке и дальше, прочь из Блюберри. Дэвид, уехавший несколько часов назад к тяжело больной фермерше, как ей казалось, уже слишком задерживался.

Отредактировано Гвендолин (2016-07-04 00:41:46)

+1

3

Мэри Фишер смахнула пыль со складного ломберного столика, днем служившего в качестве подставки для вазы с цветами, выглянула в окно и несколько минут наблюдала за играющим малышом и молодой хозяйкой. Идиллическая картинка, щедро разбавленная прозрачным осенним светом и первыми ярко-желтыми пятнами  на деревьях, привела Мэри в умиленно-слезливое состояние.
- Брак ей на пользу, -  подчеркнула Мэри Фишер спустя полчаса, расположившись на кухне. Время ленча прошло, а время обеда еще не наступило,  -  после родов она округлилась и  похорошела.
Для Мэри  (как и для известного в  аристократических кругах фламандца Рубенса) полнота и красота были неоспоримыми синонимами.
-  Неудивительно, - прогудела Джинни Джонс, кухарка, прищурив правый глаз – левым она ощупывала щедро приправленный специями окорок, - она и есть начала, как человек, а не как пичужка.
- Она  и раньше не жаловалась на отсутствие аппетита, - пожала плечами Мэри, и авторитетно постановила, - все дело в хорошем муже.
В мужьях – хороших и плохих – Мэри разбиралась. У нее их было трое. Первый свалился  пьяным с лошади и сломал шею, второй утонул в пруду, расставляя сети для карпа, а третий…
- … всем хорош, - подбоченилась Мэри Фишер, - при хорошем муже и жена расцветает. Я, как доктор объявил о помолвке, так сразу и сказала – правильный выбор, из молодого хозяина будет толк, - в голосе служанки звенела неподдельная гордость, словно это она сама просватала Гвендолин, - толковый, непьющий. Да и мужчина видный. Чай, скучать не даст.
- Что видный, то правда, - хмыкнула Джинни, - на него не одна фермерша заглядывалась. Слышала, небось -  Лиззи Браун не только заглядывалась…
- Да разве ты не знаешь, что случилось с Лиззи, - охнула Мэри Фишер, цепляясь за неосведомленность кухарки как утопающий за спасительную соломинку, - совсем плоха она. Говорят, третьего дня жаловалась, что в ухе стреляет, а потом в один день слегла. Хозяин еще поутру к ней на ферму поехал. Мальчишку с мельницы за ним послали. Как сказали, что к Лиззи,  он побледнел прямо… и тут же поехал.
- Да ну, побледнел, - недоверчиво возразила кухарка, - ничего не побледнел. Но завтрака не дождался…
- О как! – подняла палец  Мэри, - не дождался.
- Что с него взять! Мужчины! – пожала плечами Джинни Джонс.

+1

4

Звонкие возгласы Джонни вдруг перестали раздаваться в прозрачном сентябрьском воздухе. Гвендолин оторвалась от вязания и посмотрела на него: он заснул, утомленный бесконечными самостоятельно придуманными упражнениями и свежим осенним воздухом. Заснул, как только умеют дети - вдруг, неожиданно и очень крепко, в такой позе, словно собирается вот-вот встать. Тихонько рассмеявшись, Гвендолин отложила вязание и взяла Джонни на руки, чтобы отнести в комнату. Путь через кухню был гораздо короче, чем идти к парадному входу, и туда-то Гвендолин и направилась, стараясь ступать как можно тише и плавнее. У закрытой двери она задержалась, но окликнуть кого-нибудь, чтобы ей открыли, не успела, потому что услышала, что кухарка и служанка обсуждают ее.
Женское любопытство взяли верх, хотя десятимесячный Джонни весил уже достаточно внушительно. Она тихонько подсмеивалась над словами прислуги, внутренне соглашаясь с теми эпитетами, которыми наградила Дэвида Мэри, но вот то, что услышала потом, сильно ее смутило.
Гвен нахмурилась и, не делая попыток привлечь к себе внимание, сделала несколько осторожных шагов назад. Потом заколебалась. Джонни потянулся и, как ей показалось, очень громко засопел. Прижав его к себе еще крепче, Гвендолин развернулась и быстрыми шагами направилась к парадному входу. Теперь она уже совсем не чувствовала тяжести, захваченная растущим неприятным ощущением, что случилось что-то очень плохое. Дойдя до спальни, она уложила Джонни на кровать и опустилась в кресло рядом. Слова Мэри, повторенные про себя несколько раз, приобрели определенный смысл, в который не хотелось верить, но другого просто не находилось.
У Дэвида была какая-то другая женщина и какая-то другая, совсем отдельная от нее, Гвен, жизнь.
Получается, что все было совсем не так, как она себе представляла. Открытие было болезненным и грозило полным разрушением мира вокруг. Воображаемые картины наслаивались одна на другую, дополняя услышанное и усиливая его. Гвендолин, поначалу неуверенная, что поняла правильно, постепенно уверялась, что "та" жизнь была у Дэвида постоянно. И, видимо, все об этом знают, а по словами Джинни выходило, что даже находят это обычным и естественным. От ее возгласа "Мужчины!", стоявшего в ушах, Гвендолин передернуло.
Время шло, Джонни спал, а Гвен так и не могла найти в себе силы подняться и чем-нибудь заняться.

+1

5

Он приехал слишком поздно. Рациональная часть рассудка проговаривала скучным менторским тоном, что ничего  бы не изменилось, если бы он приехал накануне вечером. Судя по симптомам, течение мозговой горячки было молниеносным, и все его старания не повлияли бы на исход.
- Что делать-то,  господин доктор? – почтительно прошептала соседка Лиззи, круглолицая коренастая Берта, теребя пальцами засаленный передник, - вы поедете?
- Нет. Я останусь, - проговорил Ливси ровным голосом, - убери тазик.
Берта, бормоча молитву, потащила тазик с «дурной кровью» прочь, а Ливси остался, закрепил на запястье холщовую повязку – на ней немедленно проступили густо-вишневые пятна. Он рассматривал заострившийся нос и скулы некогда цветущей, еще молодой  женщины. Темные волосы прилипли ко лбу влажными прядями. Ее лицо стремительно серело, как бумага в пламени свечи. Кровопускание, холодные компрессы из трав, попытки очистить желудок и напоить больную жаропонижающим сбором – все было тщетным. К полудню  (он предполагал, что к полудню, но не знал наверняка – внутри стоял густой полумрак; единственное окно в комнате по его распоряжению было плотно завешено темной тканью) она перестала глотать, и рационалист взял в нем верх.
- Она умирает.
- Что делать-то,  господин доктор? – тупо повторила Берта.
- Родня у нее есть?
- В Калмстоке никого. Она сама не местная. Томас ее из Девона привез…

Лиззи умерла тихо. Ее рука безвольной плетью свесилась с лежанки, еще теплая, но уже  неживая. Несколько мгновений он тупо рассматривал эту руку, с узловатыми суставами и синими полулуниями ногтей, потом поднялся,  порылся в сумке, достал оттуда гинею и отдал опешившей соседке. Пальцы  у нее были холодные и влажные. 
- Похороните  ее достойно.
- Конечно, господин доктор, - Берта сжала в кулаке  монету,  - простите за беспокойство, господин доктор.
- Не стоит,  - во рту было горько.

Во второй половине дня  погода испортилась. Задул холодный ветер, заставил поежиться, поднять воротник. Он вошел в дом с черного хода и поразился царившей внутри тишине. В кухне на плите кипел котелок. Мэри молча забрала плащ;  кухарка встретила его улыбкой – как показалось ему, какой-то кривой, но расспрашивать постеснялась, только полила на руки из ковша, пока он яростно тер кожу щеткой и щелоком. Потом он поднялся в свою спальню, минуя комнаты жены и сына.  Джинни сказала, что хозяйка и ребенок спят.

Ливси долго сидел в кресле, не  замечая сгустившихся сумерек и не зажигая свечей, и очнулся, лишь когда Мэри позвала его обедать.  Гвендолин  уже сидела за столом, в простом платье, без привычной улыбки на лице, но он, поглощенный своими мыслями, не заметил этого.

В молчании они съели по куску утки и перешли к картофелю.

Отредактировано Дэвид Ливси (2016-07-15 22:24:58)

+1

6

Гвендолин действительно заснула, прямо в кресле в комнате сына. Она никогда не спала днем,  если не считать тех дней, когда болела. В некотором смысле новость действительно сделала ее больной, а рваный неглубокий сон был очень похож на бред. Во сне она видела Дэвида, как будто он вернулся, пришел в комнату, сел напротив нее и о чем-то рассказывает, а она не может понять, о чем именно, и хочется спросить о чем-то важном, но не получается. С неприятным чувством Гвендолин просыпалась, хотела подняться, но вновь погружалась в забытье, и сон повторялся.
Наконец, ее разбудил Джонни. Вот кто был веселым и выспавшимся. Обретший новые силы, ребенок требовал внимания, и теперь уже пришлось подняться и заняться им.
Спустившись вниз, Гвендолин узнала, что Дэвид вернулся некоторое время назад и сразу поднялся к себе, что ничего не просил. Поняв, что он не искал ее и не пытался разбудить, Гвендолин испытала разочарование. Ей показалось, что это подтверждает ее самые плохие опасения, хотя и затруднялась определить, какие именно.
Увидела мужа она уже за обедом, и чувство тревоги усилилось. Дэвид, казалось, находился в каком-то другом месте и едва замечал то, что было вокруг него. Гвендолин тоже долго хранила молчание, хотя и понимала, что с ее стороны это выглядит странно: она всегда спрашивала у мужа о его делах и событиях за день, о здоровье тех, к кому его вызвали.
Наконец, когда тишина стала почти мертвенной, Гвен решилась ее нарушить.
- Как твоя поездка? С этой женщиной… - она не удержалась и нервно кашлянула, - как с ней?
Давно уже разговор с мужем она не начинала в таком напряжении. Подобное было давно, но тогда все дело было в ее незнании, в том что они были еще чужими.

+1

7

- Она умерла, - коротко проговорил Дэвид, поднимая голову, - передай мне соусник.
«Соусник» очевидно ставил точку в расспросах, и обед завершился в полном молчании.

Он видел смерть слишком часто, чтобы быть чрезмерно взволнованным очередным безнадежным случаем, но  смерть женщины, которая когда-то дарила ему свои ласки безо всяких условий – простой, милой, доброй женщины, вдовы,  рано лишившейся мужа, осознавалась им  иначе – не обезличенно.
Это неприятное ощущение оставалось внутри еще некоторое время, во время обеда и после обеда, когда Мэри, поглядывая на непривычно молчащих  супругов, убрала посуду, а Дэвид, осведомившись о сыне, и получив вполне  удовлетворивший его ответ о том, что дитя здорово и благополучно, ушел в кабинет, и имел продолжительную беседу с вернувшимся из Лендбери доктором Бойлом.
Ричард Бойл, будучи освобожденным от рутинных обязанностей ежедневных визитов к больным пациентам, но не желающий угасать рассудком раньше отведенного ему срока, всегда охотно обсуждал сложные случаи в практике любимого своего ученика и зятя. Половину вечера  джентльмены проговорили о молниеносных случаях мозговой горячки, эффективности  ранних кровопусканий и сошлись на том, что медики еще не придумали способа побороть этот недуг, а после перешли к бренди и разговорам о парфосной охоте, которую намеревался устроить граф в скором времени – и Ливси ушел от тестя, если не успокоившись, то определено примирившись с тем, что жизнь и смерть  диктовали свои условия в противовес скудным человеческим знаниям и возможностям.
Вернувшись в свою комнату, он разделся ко сну – легкий укол под ложечкой  напомнил ему о Гвен и о том, что они едва ли перемолвились парой слов за весь день. Он вспомнил, как непривычно тиха она была за обедом, и почувствовал угрызения совести;  еще не определившись, что движет им сегодня, физиология или смутное чувство  незавершенности,  Ливси нащупал босыми ногами сафьяновые шлепанцы, запахнул халат и  направился в женину спальню.

0

8

Получив сдержанный ответ "она умерла", Гвен не успокоилась, но замолчала. Не столько из сдержанности или нежелания продолжать разговор, сколько из-за непонимания, как и о чем говорить. Муж не помог ей в этом, скорее наоборот: недвусмысленно дал понять, что не желает углубления в тему, да и менять ее тоже не заинтересован.
Для него все это явно что-то значило. Эта женщина и ее смерть. Настолько, что он даже не заметил, что их с нею, Гвендолин, обед прошел не так, как обычно. Они не разговаривали, не смеялись и ничего озабоченно не обсуждали. Как будто чужие.
Гвен была уязвлена его невнимательностью и тем, что он даже не думал скрывать своего состояния. И еще была озадачена. Ее семейная жизнь казалась простой и понятной. Дэвид успел стать хорошо знакомым. Она была уже уверена, что так будет всегда, что сложностей не бывает, что ее полуторагодовалая супружеская жизнь принесла с собой весь опыт, какой только возможно. Но теперь она не понимала ничего, а Дэвид снова стал неизвестным человеком, у которого есть какая-то своя жизнь.
Гвен очень хотелось поговорить с ним, но одновременно было страшно начинать разговор. Она боялась узнать что-нибудь такое, с чем она никогда не сможет примириться.
День шел, но и Дэвид не собирался облегчать ей задачу. "А вдруг он вообще больше не придет?" - подумала она про себя. Почти уверившись в этом, Гвен решила потом, что это невозможно, потом снова вспомнила отчужденный взгляд как будто отсутствовавшего за столом мужа, и задала себе вопрос снова. В сомнениях прошло все время до сна, и Гвен теперь отчаянно ждала прихода Дэвида, одновременно почти уверив себя, что он ни за что не появится.
Вошедший Дэвид застал жену еще даже не готовившейся ко сну.
- Дэвид? – удивленно спросила Гвендолин, как раз за пару минут до его прихода в очередной раз уверившаяся в том, что он не придет.
Но он пришел, как обычно, и это теперь тоже уязвляло, ведь сама она промучилась весь день неизвестностью.
- Отец нашел, как успокоить тебя? – спросила она как можно более безучастно, но вышло с неожиданной горечью.

+1

9

Он застал Гвендолин  одетой, но не удивился этому – точнее, просто не придал значения, уселся на кровать рядом, шумно выдохнув.  Обратив внимание не столько на интонацию, сколько на выражение лица,  Ливси почувствовал ее напряжение и нервозность, но еще не связал с сегодняшним событием, и потому ответил быстро, ровно, и без видимого усилия:
- Мы обсудили с доктором  сегодняшний случай… помочь нельзя было. Тяжелый был  день. Не будем об этом.
«Все люди смертны», - фраза слишком затертая и привычная слуху, и он пропустил ее, осознав чуть ли не впервые, что смерть можно принимать близко к сердцу.  Профессионал в нем все еще негодовал на собственную беспомощность, человек философски принимал конечность бытия как данность, и только неприятная царапина в горле напоминала о том, что чужая смерть может быть болезненна. Впервые он понял, что в его жизни  есть люди, которых он по-настоящему страшится потерять.
Углубившись в собственные мысли, Ливси  не сразу осознал, что молча сидит на кровати рядом с женой, уставившись в невидимую точку на обитой ситцем стене, и, очнувшись, протянул руку, привычно погладив ее шею,  прикрытую домашним платьем, как броней. Желание всколыхнулось в нем мягким толчком. Он посмотрел на Гвен, окруженную ореолом света от единственной свечи.  В уголках ее глаз прятался полумрак. Она была живая, теплая, она была рядом, и это успокаивало больше, чем любое иное, и Дэвид  уже более требовательно пробежался пальцами по спине, привлекая ее к себе.

+1

10

Гвендолин не умела задавать сложные вопросы. Впрочем, ей это никогда раньше не было нужно. С отцом всегда все было понятно и просто, а Дэвида нельзя было назвать молчуном. Он же ей столько рассказывал. Или она просто никогда не видела, что есть что-то еще, кроме его рассказов? Ей казалось, что больше и быть нечему. Почему она была в этом так уверена?
Сначала, когда он вошел в комнату, Гвен была так счастлива уже этому, что показалось - остальное неважно. Но он снова был не совсем таким, как прежде, и она уже, пожалуй, тоже. Во всяком случае, когда он сел рядом и дотронулся до нее, она поняла, что просто не может сделать вид, что все обычно. Ей не было все равно. Спина вдруг стала жесткой и как каменной, даже не шелохнулась, когда Дэвид попытался обнять ее.
- Эта женщина... - голос Гвендолин вдруг сорвался, и ей снова пришлось повторить... - эта женщина...
Она замолчала. Как сказала служанка? Гвен почти завидовала той легкости, с которой та говорила о фермерше. Никаких особенных слов, а все понятно, даже ей, наивной и ничего, видимо, не знающей миссис Ливси, почти в последний момент ускользнувшей от вечного статуса старой девы. А сама она ничего не может выразить.
- Она тебе не чужая, да?
Сказав, Гвендолин ужасно испугалась. Откровенность не принесла облегчения. Она поняла, что теперь пути назад нет. Что она будет делать, если Дэвид теперь ответит так, как она боится?

+1

11

Он любил в Гвендолин  ее мягкость  - не молчаливую, равнодушную  покорность в постели, которая становилось  признанной меткой жен среднего класса, а готовность отвечать, удовольствие, с которым она встречала  и принимала его;  блеск глаз,  сбивчивое дыхание – сотня мелочей, по которым муж чувствует, что желанен  – если, конечно, он пожелает чувствовать.  Он привычно ожидал ее движения навстречу – пусть неосознанно, но его ожидание споткнулось о ее прямую  спину так же явно, как если бы это оказалась вдруг каменная  стена.
Рука соскользнула вниз, коснувшись прохладной батистовой простыни.
- Эта женщина? – переспросил Ливси, почему-то даже не удивившись.
Когда-то. Когда-то она была ему не чужая – если так можно было называть нечастые, но ставшие обыденными  визиты в фермерский домик. Первый раз он увидел Лиззи вскоре после переезда в Калмсток. Его попросила прийти  та же соседка, Берта, от которой он узнал по дороге, что Лиззи Браун живет одна, вдова, бездетна; ее муж умер три месяца назад, и Лиззи поговаривает, что вернется в город – точнее, сделала бы это сразу, но у нее из близкой  родни никого не осталось, и поэтому она все еще держится за клочок земли, аренда которого оплачена на год вперед. Вызов оказался несложным – ушиб коленного сустава. Кости и связки не пострадали – он понял это сразу, ощупывая округлую припухшую  коленку со свежим кровоподтеком. Лиззи Браун - молодая, крепкая, темноволосая, с вишневыми губами - «сочная», как сказал бы доктор Бойл,  была мила и непосредственна, и, наложив повязку и порекомендовав травы для примочек, Ливси ушел домой, чему-то улыбаясь, пообещав вернуться и узнать, все ли в порядке, через неделю. Через неделю он вернулся,  и  все произошло само собой, на той самой лежанке, где он осматривал ее в прошлый визит.  Молодость тянулась к молодости, жизнь хотела жить. Визиты в фермерский домик стали регулярными. Лиззи  ничего не требовала и не просила для себя, но он иногда помогал ей деньгами, стараясь не превращать их встречи в оплаченное удовольствие, но понимая, что она станет нуждаться, коль скоро истощатся семейные запасы.
Его помолвка  положила конец их встречам – и она приняла это спокойно и покорно, как данность.
- Эта женщина, - он пытливо всмотрелся  в напряженное лицо жены, - эта женщина когда-то была моей любовницей. Раньше. До нашей свадьбы.
В повисшей тишине громко, словно капля масла на раскаленной сковороде,  зашипел свечной огарок,  и наступила темнота.
- Это было давно, - повторил он, ощущая темноту как паутину.

Отредактировано Дэвид Ливси (2016-08-01 12:07:21)

0

12

Получив на прямой вопрос столь же прямой ответ, Гвендолин не удивилась. Ей не приходилось допытываться у мужчин правды, которую они старательно скрывают, часто вопреки здравому смыслу или очевидности вранья, поэтому она не смогла полностью оценить подарка, преподнесенного ей мужем. Поэтому, наверное, и не могла понять, принесла ли ей определенность облегчение или нет.
Она пыталась понять, что именно стоит за словом «любовница». Не вообще – общеупотребительно значение она как раз хорошо знала – а применительно к фермерше Лиззи. И кто тогда был ей Дэвид Ливси? Представить себе его рядом с женщиной, живущей в одном из маленьких и убогих домишек, женщиной, от которой она, Гвен, считала себя чем-то совершенно отдельнsv, она могла с трудом.
Зато что хорошо понимала Гвен, так это что произошли какие-то изменения. И ей было отчаянно жаль их с Дэвидом жизни, в которой все было понятно и определенно. Именно теперь она поняла, насколько была счастлива еще несколько часов назад.
- Значит, до нашей свадьбы? – задумчиво переспросила она, поворачиваясь к Дэвиду.
Он был надежно скрыт темнотой, но она была уверена, что знает, какое у мужа теперь выражение лица.
- Все то время, что прошло со времени помолвки до венчания, ты навещал эту женщину?
Сейчас Гвендолин не интересовало, что времени тогда прошло весьма мало. Неужели свидания были все то время, что она уже ждала его? Уже интересовалась, когда он придет? И уже стремилась перекинуться хотя бы парой слов?

+1

13

Темнота скрывает многое. Неловкость первой ночи, конфуз  первой неудачи, все то интимное, что происходит между двоими и что не просто не принято выставлять напоказ – не принято обсуждать, оставаясь вдвоем, и все равно Ливси почувствовал себя так, как будто к его лицу поднесли свечу.
Ощущение липкости  прошло вместе с ощущением ее выдоха  на собственной коже. Он улыбнулся. Он не видел ее  в темноте и знал, что она не видит его лица – но также знал, что она видит его улыбку. Это знание было  очевидно, как и понимание того, что Гвендолин  не нуждается в привычной и удобной для большинства жен банальности бухгалтерских  расчетов.
«Наша свадьба состоялась  через полторы недели после помолвки. Из них пять дней я провел в Экстетере», - мог бы сказать он, но не сказал. Она нуждалась в другом, и он, не удивившись естественности ее  желания, но улыбнувшись вопросу,  почувствовал неожиданную легкость внутри – из-за отсутствия необходимости солгать, из-за удивления собственным чувствам  и понимания, что ложь была бы для него не просто вынужденной  необходимостью, но необходимостью  неприятной, а еще потому, что ее вопрос поставил ее в один ряд с теми редкими женщинами, для которых право на внимание мужа определяется не только церковными законами, а чем-то еще. Это «что-то» тепло пульсировало внутри него.
Формально Дэвид  был у Лиззи Браун после объявления о помолвке. Формально – потому что это было прощание, но прощание больше деловое, чем сентиментальное. Он пробыл в ее домике десять минут - говорить им было не о чем, да и незачем,  оставил ей немного денег;  Лиззи неловко приняла их, и, покраснев, пожелала счастья.
- Нет, - сказал он, - нет. Я не навещал ее после того, как сделал тебе  предложение.
Дальше стало легко. Он протянул руку, стягивая с ее головы дневной чепец и зарываясь пальцами в волосы.

0

14

Многие женщины, от последней служанки до графини Лендбери, возможно, посмеялись бы над доверчивостью Гвендолин, ни на мгновение не усомнившейся в том, что муж ей сказал правду, но она поверила ему безоговорочно. Так же, как почти уже два года назад, когда он делал ей предложение и обещал, что не будет противиться ее привычкам. Он сдержал каждое слово, данное ей в тот день. Обещания были лишены сентиментальности, возможно, практичны и слишком уж почти по-бытовому однозначными, зато они были не в пример больше выполнимы, чем обещание любить вечно.
Ее отношение к Дэвиду было совсем не тем, что перед свадьбой. Если бы тогда ее попросили его описать, то она рассказала бы о нем, как о почти безразличном ей человеке, состоящем из набора физических качеств и привычек. А теперь она могла бы говорить о нем долго, и при этом вовсе не касаться внешности. Ей было нужно, чтобы он был. Чувствовать его присутствие даже когда он в разъездах. Угадывать настроение, видеть его радость или как он хмурится. И она знала, что его отношение к ней тоже изменилось.
Сегодня они были совсем не теми Гвендолин и Дэвидом Ливси, что вступали в брак.
И все-таки, чтобы все осталось по-прежнему, ей было очень нужно, чтобы после предложения он не навещал ту женщину. Ни разу. Даже за день до свадьбы.
- Как хорошо, - выдохнула Гвендолин, встряхивая головой, чтобы волосы, стянутые чепцом, быстрее рассыпались.
Она потянулась вперед и прижалась к щеке Дэвида, только теперь от касания чувствуя, что ее собственная мокра от слез. Оказывается, она расплакалась и даже не заметила. Гвен поспешно вытерла лицо рукой и порывисто обняла мужа.
- Значит, ее не было, пока... пока мы были почти чужими?

0

15

Она была рядом – как раньше. Именно сейчас, когда он с необыкновенной остротой осознал, как в ней нуждается. Он вдохнул ее запах – ее волосы пахли лавандовым мылом, теплом, чем-то особенным, присущим ей одной. Он коснулся губами ее щеки,  еще влажной  от слез, и ощутил, как его затопила солоноватая на вкус нежность – слишком хрупкое и слишком важное  ощущение, чтобы невозбранно  пожертвовать хотя бы частицей его, спугнуть ее робкое доверие  одним неосторожным словом.
 
Это пришло не сразу. Понадобилось больше года  - множество совместных дней и ночей, ее роды, его мужская гордость в тот миг, когда он впервые взял на руки собственного сына – скользкий, орущий  красный комок. Понадобилось много вечеров – тихих семейных разговоров, иногда лишенных глубокого смысла;  наконец, понадобилась смерть когда-то близкой ему женщины, чтобы окончательно осознать, как важна для него женщина живая – та, что сейчас доверчиво склонилась к его груди, как пугает его одна мысль о том, что он может ее потерять. Незаметно  она стала частью его самого, и он уже не мог представить себе другую жизнь – пусть тоже удобную и комфортную, не лишенную привычных довольств и почета,  но без нее.
- Не плачь, - проговорил Ливси, - ее не было.
Сейчас он был в этом убежден совершенно.
-  Сейчас мне кажется,  что никого не было – до тебя.

Больше не нужно было слов – все главное уже сказано, а то, что оставалось,  звучало в них – в ее сбившемся дыхании,  его взгляде и смешных в своей  поспешности попытках помочь ей раздеться.

0

16

Теперь, когда Гвендолин была в шаге от того, чтобы потерять все, обычное наполнилось особенным смыслом. Оказывается, все это время она была счастлива, хотя и каждый момент - по-своему. От его предложения до сегодняшнего дня, когда услышала разговор двух служанок. И все привычные мелочи были не только обыденностью, но и свидетелями ее счастья. И время ожидания его приезда, и общий ужин, и разговоры, когда она рассказывает о том, что случилось дома, а он - за его пределами.
И то время, когда они остаются вдвоем. Как сейчас. Когда сначала она волнуется, слыша его шаги за дверью, а потом здоровается - смешно, ведь она уже приветствовала его, когда он возвратился. И еще недолгое время, пока он не подойдет к ней. Она по-прежнему с легким смятением ждет этого, потому что именно в момент первого прикосновения и наступает для нее время настоящей близости.
- Сейчас... нет, не здесь, - Гвендолин с тихим смехом помогла Дэвиду найти крючки на своем платье.
Она все еще смущается, когда он видит ее обнаженной. И это тоже немного нелепо, ведь он видел ее не только в супружеской постели, но и после родов. Но ей нравится собственное смущение. В нем есть то, что не позволяет их вечерам стать совсем обыденными. И потом, когда смыкаются объятья, по спине проходит дрожащая волна, и тогда Гвендолин меняется, отбрасывая стыдливость, и становится другой, более откровенной.
- И никого не должно было быть, кроме тебя, - прошептала она в ответ.
В нежной серо-голубой спальне Гвендолин воздух стал терпким и знойным. Легкие, почти невесомые признания, значили больше, чем заключающие их слова.


http://x-lines.ru/letters/i/cyrillicgothic/0698/0b0b0e/26/0/4no7ddsos5emmwcnrdemxwfo4n3pbpqtodeatwfi4n6o.png

+1


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Сцены из семейной жизни. Блюберри. Сцена третья