Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Дела давно минувших дней » Сцены из семейной жизни. Отцы и дети. Сцена четвертая


Сцены из семейной жизни. Отцы и дети. Сцена четвертая

Сообщений 31 страница 45 из 45

1

Место действия: графство Девон, коттедж доктора Ливси «Блюберри», Лендбери-холл,  далее по обстоятельствам.
Время действия: начало июня 1780 года.  Назавтра после эпизода: Сцены из семейной жизни. Отцы и дети. Сцена третья
Действующие лица: доктор Ливси (58 лет), Дороти Ливси, дочь доктора Ливси (16 лет), лорд Генри, наследник графа Лендбери (21 год);  неписи в количестве.

0

31

Он мог бы с уверенностью сказать, что понял, как все изменилось, в одно мгновение – еще секунду назад рука Дороти была теплой и мягкой, «доверчивой», а сейчас стала жесткой и неудобной, как кусок дерева. Он понял, что все изменилось, но не сразу догадался, почему – увлеченный собственными видениями, он не услышал протеста, который мисс Ливси в силу сложившихся обстоятельств не могла произнести вслух.
Генри нетерпеливо следил за горничной, которая, словно нарочно, не спешила -  оглядела комнату неприятным птичьим взглядом, смахнула тряпкой крошки со стола, и, грузно топая, вышла в коридор, оставив дверь полуоткрытой.
Он шагнул за Глэдис, захлопнул дверь (ее скрип показался ему особенно громким и раздражающим), обернулся и увидел, как смотрит на него Дороти – так смотрят девочки, на глазах у которых свирель в руках прекрасного принца превратилась  в кнут.
Бишоп начал понимать, что был… слишком порывист, и, вероятно, испугал ее.
Нужно мягче. Спокойнее. Бережнее.
- Дороти… - заговорил он, возвращаясь, - она вам не нужна. Вам не нужно… Отошлите ее! – его голос упал до требовательного  шепота, и он прижался горячими сухими губами к спутанным волосам.
Горничная вернулась - принесла кувшин с водой, брусок бледно-розового мыла и деревянный гребень, стала, выжидательно глядя на постояльцев.
Генри молчал;  молчала, застыв неподвижно, как статуя, Дороти.
Глэдис смотрела на него – вероятно, признавая именно за ним право распоряжаться.
Генри не двигался.
Пришло осознание, что сейчас, в этот момент, в его власти выставить  дебелую женщину прочь – и остаться с предметом эротических видений один-на-один, что в его власти взять эту девочку даже против ее желания, на старой кровати, в узкой и душной комнатке случайного постоялого двора. Кровь пульсировала по всему телу, разгоняя по венам неутоленную страсть.  Он может это сделать, и никто его не остановит. Стоит только отпустить горничную.  Два слова и десять пенсов «за труды».
Опустить защелку. Закрыть ставни. Протянуть руку, снять белую косынку, обнажая шею и грудь, раздеть, медленно, со вкусом. Убеждать, уговаривать,  закрывая поцелуями возражения, преодолевать неуверенное сопротивление и от того распаляться еще больше. Утопать в простеньких кружевах, пробовать ее на вкус, чувствуя, как она загорается от его прикосновений. 
В голове, в груди, в животе стучали злые молоточки.
Он может это сделать, он хотел этого давно.
Генри посмотрел ей в лицо. На ее щеках горели яркие алые пятна, глаза казались  огромными, как колодцы.
Он может это сделать, но посмотрит ли она  после всего  на него так нежно и доверчиво, как смотрела прошлым вечером?
Горничная ждала, лорд Генри молчал. Через несколько секунд (показавшихся ему самому вечностью) он с усилием отодвинулся и вышел прочь.

+1

32

Все это долгое и невыносимо тянущееся время Дороти говорила про себя несколько слов: "Пожалуйста, не надо этого делать". По горячности мольбы и спрятанной в них экспрессии они подозрительно походили на молитву, и ею бы и могли считаться, если бы не одно "но" - их адресатом был лорд Генри. Она хотела даже произнести слова вслух, но что-то мешало ей. Возможно, неуверенность в том, что она все понимает правильно, и опасение, что тогда будет очень глупо выглядеть. А может быть, и понимание, что слова должны быть более доходчивыми и понятными, а таких она не знала вовсе.
Ей оставалось только повторять про себя то, что было ей понятно, и пытаться уговорить себя не сопротивляться. "Ведь он же сделал предложение...", "он уже почти твой муж...", "он не может обмануть тебя..." Но все это было бесполезно и бессильно перед уверенностью, что "так нельзя" и что "по-настоящему честный человек никогда не воспользуется ситуацией". Дороти была уверена, что если Генри позволит себе быть грубым или слишком настойчивым, она разочаруется, и с этим уже ничто не может ничего поделать. Юная и наивная убежденность была той силой, на которую, как на стену, натолкнулся будущий граф Лендбери. Дороти не смогла бы оказать настоящего сопротивления, так тем сильнее хотела, чтобы этого не пришлось делать.
Последние мгновения его сомнений наполнили воздух ощущением грозы. Наконец, он сделал выбор и, быстро выйдя, захлопнул за собой дверь. Дороти выдохнула с такой силой, словно задержала воздух не меньше, чем на минуту.
Глэдис, застывшая посреди комнаты, смотрела на нее открыв рот. Чутья ей хватило, чтобы понять, что что-то происходит, но вот ума, чтобы угадать, что именно, уже нет. Она явно не очень понимала, что полагается сказать, предложить или сделать, и растерянно смотрела на Дороти.
Мисс Ливси кашлянула, приходя в себя и чувствуя почти полностью утерянную уверенность.
- Помоги мне умыться, Глэдис, - сказала она таким тоном, словно вопрос служанки, не нужно ли чего, прозвучал вот только что.
- Конечно... мэм, - подхрюкнула служанка.

Она помогла ей раздеться до рубашки, и Дороти долго терла руки, лицо и шею, отмываясь от дорожной грязи и пыли, а потом расчесывалась. Какой же непривлекательной она себе сейчас казалась. Уже надоевшее дорожное платье, потускневшие ленты и старая потемневшая косынка. А завтра им еще ехать целый день. Хороша же она будет к моменту заключения брака. Мисс Ливси почувствовала легкое сожаление, но потом вспомнила, что новое платье на свадьбу, может, даже новое ожерелье, чистые перчатки и замысловатая прическа - все это предполагает только какого-нибудь совсем другого будущего мужа, и решила, что жалеть совсем лишнее.
Потом Дороти завернулась в одеяло.
- Ужин нести? - спросила Глэдис, подхватывая могучими руками таз, наполненный водой.
Мисс Ливси посмотрела на свое платье, развешенное на стуле.
- Его бы почистить, мэм, - проследив за взглядом Дороти, посоветовала Глэдис. - Я унесу?
Дороти нахмурилась, выбирая между сомнительным счастьем, когда платье пребывает далеко от тебя, и грязным и несвежим им же на следующее утро.
- Ужин нести. Платье почистить, но верни его сегодня же, - задумчиво ответила Дороти и еще сильнее завернулась в одеяло.
Служанка шмыгнула носом и, плавно качая внушительными бедрами, выплыла из комнаты.

+1

33

Он прошел мимо оккупировавшего стойку рыжеволосого Брауна, решительно размахивая рукой – настолько  решительно, что хозяин прекратил протирать полотенцем стаканы и посмотрел ему вслед с явным недоумением. Миссис Джон Браун пошла дальше – он бросилась за постояльцем следом и успокоилась, лишь убедившись, что тот не ушел далеко – лорд Генри минул  стойло и отправился к поросшему высокой травой берегу обмелевшей речушки.
- Что там? – полюбопытствовал трактирщик, вернувшись к своему меланхолическому  занятию, -  куда он так спешил?
- Ничего особенного, - странным голосом сказала миссис Браун, -  он рубит осоку.
- Что он делает? – от изумления Браун отставил стакан и вытаращил на жену линялые голубые глаза.
- Рубит осоку, - повторила миссис Браун таким тоном, словно постоялец на ее глазах заколол полдюжины трактирщиков, - шпагой.
Браун хмыкнул, сковырнул со стекла ногтем прилипшую соринку, и перешел к вилкам.

Сражение с осокой несколько охладило пылающую голову наследника Лендбери. Выместив на траве и безобидных побегах кустарника и злость  на себя, и неутоленную страсть к невесте, он присел на берегу и с четверть часа  смотрел на воду – мутную и желтоватую.  Здешняя река заметно отличалась от прозрачных  рек, речушек и ручьев Девоншира.  Промышленный город неумолимо подступал к ее берегам – на невысоком холме  с другой стороны там и сям виднелись плоские деревянные сараи, от которых стекала вниз  темная вода по изборожденной трещинами земле. От нее шел запах тины и крепкий аммиачный дух.
Генри поморщился и пошел прочь.
Мысли о Дороти  упорно лезли в голову, назойливые, как мошкара.
Он помнил ее запах, и вкус ее губ – мягкий и девственно-сладкий, нежность ее кожи, трепет голубой жилки на виске, которого он касался горячими губами,  он помнил даже складки на ее простеньком платье. Он помнил также – и сейчас  осознавал это ясно, как если бы прочел эти слова написанными пером на бумаге – что не в его праве разрушить ее хрупкую веру в него.
Хозяева проводили его недоумевающими взглядами. В узком, как кишка, коридорчике Генри столкнулся с горничной – вооружившись пустым подносом, Эдна протопала мимо него, словно экзотический зверь гиппопотам.

Лорд Генри  постучал и толкнул дверь после небольшой паузы.
Сначала он увидел стол, на который в очевидной спешке была брошена большая полотняная салфетка. Сверху громоздилось блюдо с румяными  бараньими ребрышками.  Рядом – глубокая тарелка с тушеными овощами, чуть поодаль горшочек, от которого исходил одуряющий аромат топленого масла и гусиной печени. Бутыль с рубиновым вином и два стакана, в которых отражались две стоящие в центре композиции свечи в тяжелом бронзовом подсвечнике.
Лишь после он перевел взгляд на Дороти, и понял, что все его попытки сбежать от реальности пошли прахом.
Она была завернута в пестрое лоскутное одеяло, и из-под края его виднелся большой палец ноги в белом чулке.
Генри сглотнул и отчаянно ухватился за нож и вилку.
- Они действительно прекрасно готовят, - сообщил он подсвечнику, прожевав первый кусок мяса.
На мисс Ливси  он старался не смотреть.

+1

34

Мисс Ливси находилась в положении очень деликатном, совершенно ей неведомом и одновременно очень забавном, хотя последнее обстоятельство было и некому оценить. Она боялась пошевелиться, чтобы одеяло, в которое она так тщательно завернулась, вдруг не соскользнуло, обнажая то, что должно было остаться скрытым. Если бы вдруг такое случилось, то, по убежденности Дороти, Генри обязательно расценил бы это как чудовищное кокетство, а допустить такое было страшнее всего. С другой стороны, она хотела есть. С той силой, которая вполне ожидаема от молодой и здоровой девушки, проведшей целый день в пути и видевший только завтрак (который был давно) и скудный (на бегу) обед. От блюд, которыми был уставлен стол, исходил искушающий аромат, и желудок Дороти неприятно подвывал, так что приходилось усиленно кашлять, чтобы заглушить его.
Сомнений Дороти хватило ровно до того момента, как Генри разрезал мясо и, попробовав его, похвалил. Мисс Ливси поняла, что близка к обмороку как никогда еще в жизни. Представив же себя распростертой без чувств, Дороти решительно соскользнула с постели и направилась к месту за столом, которое было ровно напротив Генри. В комнате было уже темновато и, окутанная сумерками и широким одеялом, Дороти казалась себе достаточно защищенной от взглядов будущего мужа. Неловкость (это если называть вещи мягко) витала в воздухе, но Дороти была уверена, что это всего лишь ее личное чувство.
- Тут несколько блюд! - с легким удивлением воскликнула она.
Это было легким преувеличением, впрочем, понятным.
- Они не очень все показались мне приветливыми, зато, видимо, кухарка старательная. Не самое плохое положение дел.
Добравшись до стола, Дороти положила себе немного с каждого блюда, потом подумала и... почти удвоила содержимое своей тарелки. Обнаженная до плеча рука выскользнула из-под одеяла, отчего в свете свечей оно стало похожим на причудливое бальное платье. Справившись, Дороти села и, чувствуя себя теперь просто замечательно, наконец, посмотрела на Генри, с которым ее разделяли стол и свечи.
- Как вы думаете, завтра... в это же время... все уже случится?

+1

35

Мисс Ливси, завернутая в поношенное одеяло, как в кокон, сидела на другом конце небольшого стола – расстояние, которое он мог бы промахнуть, и вовсе не заметив.
Обнаженное плечо в свете двух свечей отливало перламутром.
От волнения у него пропал аппетит.
Это заблуждение, придуманное авторами сентиментальных романов, или еще какими-то глупцами – что истинная леди должна вести себя скромно и кушать, как птичка – дескать, именно такие девушки привлекают внимание мужчин.  Это заблуждение, поддерживаемое мамашами-наседками  любой добропорядочной девицы, стиралось в пыль  желанием и восторгом, которые вызывали в нем ее разрумянившиеся скулы, бело-розовое плечо и здоровый аппетит.
Он видел наряды откровеннее. Смелое бальное платье замужней дамы открывало взорам любопытствующих много больше, чем старое лоскутное одеяло страдающему жениху. Но ему было достаточно даже намека.
Да, сказал он.
Да, я надеюсь, что завтра к этому времени все случится.
И помоги мне, Господи.
Лорд Генри схватил бокал, осушил его в два глотка и закашлялся.
- Вы… вы столь невинны, Дороти, что мне страшно оскорбить вас недостойным джентльмена поведением. Но вы не настолько наивны, чтобы не понимать, как сложно мне видеть вас такой… так близко.  Вы ложитесь спать и не ждите меня. Я прогуляюсь.

+1

36

Дороти поняла, что хотел сказать Генри.
Даже не так. Сначала как будто почувствовала, и это заставило ее смутиться и опустить глаза. А потом, когда за будущим графом закрылась дверь и у нее осталось сколько угодно времени для пребывания наедине со своими мыслями, Дороти попыталась честно найти все возможные объяснения - что хотел сказать лорд Генри? - но дальше одного дело не продвинулось.
Все было понятно даже для истинно невинной девушки, какой была мисс Ливси.
И это объяснение не внушало ни гнева, ни неодобрения. И даже не пугало, как пару часов назад их первый тет-а-тет, из-за которого Генри тоже пришлось ретироваться. Наоборот, Дороти не могла отделаться от мысли, что ей было приятно. И незнакомый тяжелый взгляд будущего мужа, и постоянная как будто его раздражительность, и порывистость движения, и особенно слова, которые он сказал перед тем, как снова сбежать. Все это внушало чувство, очень похожее на предвкушение близкого праздника - например, бала в Лендбери. Только как если бы она была не гостьей, а хозяйкой.
С аппетитом доев все, что оставалось на тарелке, Дороти вернулась в постель и легла, по-прежнему завернутая в одеяло, как в кокон. Ей казалось, что она не заснет, но усталость и долгий день в пути сделали свое дело. Еще не меньше десяти раз вызвав воспоминание о том, что сказал Генри и как смотрел на нее, прежде чем уйти - и от каждого воспоминания приятно сжималось внутри - Дороти заснула.

+1

37

Народу на первом этаже заметно поубавилось – лишь пара небольших компаний разместилась в двух углах зала, приканчивая ужин, да у окна сидел одинокий пьяница над кружкой эля. Миссис Браун привычными движениями полировала стойку, растрепанная краснолицая служанка тащила на кухню поднос с грязной посудой,  а рыжий  Джон Браун, вооружившись гусиным пером, выписывал иероглифы в расчетной книге.
Хозяева безмолвно проследили за тем, как нервный постоялец снова промаршировал через обеденный зал к выходу, переглянулись, и   Браун  опять пожал плечами:
-  Странный нынче постоялец пошел. От молодой жены второй раз бегает!
- Может, она  и не жена ему вовсе, - заметила проницательная миссис Браун.
- Тем более, - флегматично парировал Джон, и вечер хозяев «Гуся и быка» завершился небольшой перепалкой, уже не имеющей отношения к нашим влюбленным.
Вторая безнадежная попытка побега от реальности продлилась чуть дольше, чем первая – Генри бессмысленно  бродил по топкому берегу, вглядываясь в редкие огоньки на противоположному берегу.  Он уже начал рассматривать перспективу провести ночь на сеновале, однако близость реки, мошкара и густой, пропитанный запахами гниющей кожи воздух заставили его передумать.
Он поднялся по лестнице, вдруг сообразив, что Дороти могла запереть дверь на защелку – и тем самым  заставить его вернуться к ночевке на соломенной перине в  сарае. Однако дверь была открыта. Похоже, юная мисс Ливси,  не искушенная в путешествиях, не представляла  себе опасности незапертых дверей. Когда Генри, неловко царапнувшись,  вошел, он обнаружил спящую на постели Дороти, плотно завернутую в одеяло, остатки ужина, которые Глэдис, задобренная «мистером Эшли», унести не потрудилась, и серебристый лунный огрызок в окне, услужливо предоставивший лорду Генри возможность несколько минут любоваться на невесту.
Она спала тихо, не шевелясь, утомленная долгим путешествием.  Дыхание, легкое и неслышное, едва заметно колыхало выбившийся из косы золотистый локон. Одеяло не позволяло увидеть больше того, что продиктовано правилами приличия, но воображение Генри легко устраняло досадную помеху. Он сел на стул за столом, напротив кровати, и смотрел, как спит Дороти. Воображение рисовало ему десяток соблазнительных картин,  но он уже знал, что не станет разрушать установившееся между ними доверие. Тяжелая, почти болезненная страсть, которую он, как всякий влюбленный мужчина, испытывал к юной неискушенной невесте, чья доверчивая невинность служила куда более надежной броней, чем самое строгое платье с наглухо застегнутым воротом, страсть, не нашедшая выхода, улеглась, оставив о себе напоминание в виде странной тяжести под ложечкой.
Генри не заметил, как заснул, уронив голову на стол, а, когда проснулся, за окном уже светило солнце, пели птицы, и в дверь настойчиво стучали.

Отредактировано Лорд Генри (2017-07-16 11:42:35)

+1

38

Дороти проспала, не шевелясь, до самых предрассветных сумерек. Если бы ей еще несколько дней назад сказали, что она сможет уснуть, находясь в одной комнате с мужчиной, она бы, конечно, не поверила. Но доверие к лорду Генри (опрометчивое, потому что его влюбленность и то, что называют серьезными намерениями, говорили, если вдуматься, больше против, чем за), а еще больше почти бессонная прошлая ночь и день в дороге, сделали свое дело.
Дороти не просто заснула, а, как это принято говорить, провалилась в сон. Глубокий, без всяких сновидений. И даже отзвуки дневных забот, вечерних страхов и прочих впечатлений в него не врывались.
Проснулась она резко, как от толчка. Поняла, что время близится к утру, и удивилась тому, что так спокойно проспала столько часов. Потом осторожно выглянула из своего кокона и огляделась. Сначала ей показалось, что комната пуста. Взгляд, выхватывающий из темноты знакомое, сначала увидел стулья, стол, на нем кувшин из-под вина, тарелку, наполненную в начале трапезы мясом, и бокалы. И лишь потом (потому что не ожидала) Дороти, уже уверенная, что находится в комнате одна, поняла, что Генри спит, опустив голову на жесткие доски столешницы. Это ее настолько тронуло, что она почувствовала себя виноватой, и лишь напомнив себе, что никакой другой возможности не было, несколько приглушила в себе это в высшей степени неприятное чувство.
Потом она снова засыпала, но сон стал неглубоким и прерывистым. Она то и дело просыпалась и смотрела на Генри, все так же спящего, и каждый раз ее охватывало острое и незнакомое чувство, в котором к любви примешивалось еще что-то другое, щемящее и неожиданное.
В одном из таких пробуждений ее застал стук в дверь. Она как раз лежала, облокотившись о подушку, и невольно думала о том, как совсем скоро сможет лежать вот так же утром и смотреть на спящего Генри, который будет гораздо ближе и выглядеть будет счастливым, а не сиротливым изгнанником, ютящимся на узком и неудобном стуле, когда за дверью завозились. Дороти вздрогнула, как будто желающий войти мог услышать ее мысли, и не сразу отозвалась.
- Это я, - грубоватый и громкий голос Глэдис звучал, казалось, не из-за двери, а из центра комнаты. - Ваше платье... мадам.
Дверь распахнулась даже раньше, чем Дороти позволила войти.
- Вот... - пыхтящая служанка бросила на стул почищенное платье, оглядела обстановку и подозрительно сморщила нос.
Дороти чувствовала себя разочарованной. Ей хотелось увидеть, как Генри проснется, и хотелось сказать что-нибудь очень хорошее, что бы смягчило неудобство и жесткость прошедшей ночи. Но уже не получилось...

Через час с половиной они уже сидели опять в карете. Неловкое утро, где Генри опять пришлось уйти, чтобы Дороти смогла умыться и одеться, где они вдвоем несколько смущались за коротким завтраком на бегу, где она уже ждала его внизу, смущенно ковыряя носком ботинка грязную половицу, а потом садилась в экипаж, опираясь на его руку, закончилось. Впереди их ждал целый день. Дороти, посвежевшей и почти выспавшейся, было чуточку совестно видеть Генри, который просто не мог быть таким же.
- Мне кажется, что в гостинице нам никто не поверил, - наконец, решилась нарушить молчание мисс Ливси.
Не потому, что ее так уж волновало мнение тех, кого она не думала уже никогда увидеть, а потому что хотела нарушить молчание.

+1

39

- Неважно, во что они поверили, - парировал Генри,  -  важно, что сегодня вечером это будет правдой.
Старости свойственно философски относиться к препятствиям и временным неудобствам, молодости свойственно забывать о них через четверть часа, видя впереди исполнение мечты.

Проснувшись, он чувствовал себя разбитым, как после хорошей попойки – обидно, что и пирушки-то не было, а была лишь ночь, наполненная неудовлетворенными желаниями и мысленными пререканиями с собственной похотью, но все-таки была Дороти – отдохнувшая, посвежевшая, с блестящими глазами и тщательно уложенными волосами. За завтраком ощущал ее и свою  утреннюю неловкость и зачем-то радовался ей, словно это нелепое ощущение и  было еще одним доказательством верности принятого решения.  Мисс Ливси смотрела на него так же, как вчера, и все-таки не так, словно к девичьей влюбленности сейчас примешивалось новое… тайное знание. Совместно проведенная, но безгрешная ночь, как ни странно, сделала их ближе.
И эта Дороти влекла его еще больше – он и  сам не понимал, почему.
Что-то еще произошло между ними в душной комнатке постоялого двора  – хотя ничего не произошло; но у него не было времени об этом задумываться.
Они торопливо допили кофе и попрощались с хозяевами. Генри поддержал невесту под локоть, помогая сесть в карету, привычно разместился напротив сам –уже без особого стеснения ощущая ее близкое присутствие, и радостно понимая, что эта многочасовое испытание скоро подойдет к закономерному  финалу -  и они отправились дальше, с каждой милей и каждой минутой приближая собственное счастье.
- Дам тебе еще гинею, если до вечера мы окажемся в Гретна-Грин, - пообещал он Пикси, и маленький кучер радостно присвистнул.

- Вечером это будет правдой, моя дорогая, - повторил он, - и никто не сможет нам помешать. И никто не сможет нас ни в чем упрекнуть.
Лицо Дороти, сиявшее изнутри радостным ожиданием и предвкушением скорого счастья, оказалось хорошим лекарством – тупая игла, вонзившаяся в правый висок, к обеду растворилась без следа. Они разговаривали о чем-то незначительном и одновременно очень важном для них, изредка задевая друг друга рукавами; карета подпрыгивала на ухабах, а однажды неловкий юный возница, не заметивший  рытвину, едва удержался на козлах – а экипаж так сильно качнуло, что на несколько секунд Дороти оказалась в его объятиях.
Желание тут же напомнило о себе  горячей пульсацией, все органы чувств взбунтовались разом –  от нее пахло цветочным мылом, в ее расширенных темных зрачках отражалось его напряженное лицо, ее дыхание щекотало ему кожу, которая стала вдруг болезненно чувствительной, его пальцы машинально сжались, удерживая талию, скованную жесткими планками корсета… и ничего не произошло… он отпустил ее.
- Только ты знаешь, чего мне это стоит, Господи, – пробормотал Генри,  уязвленный «отзывчивостью» собственного организма, и отвернулся к окну, - трактир, Дороти. Остановимся ненадолго и пообедаем. Надеюсь, это последняя остановка. Следующая – Гретна-Грин.

+2

40

Вчерашний день пролетел быстро, а сегодняшний тянулся медленно. Дороти все больше казалось, что они объехали половину света, но причина медленного течения времени была, конечно, в другом. Она очень хотела, чтобы путешествие поскорее закончилось. Их отношениям жениха и невесты шли вторые сутки, а они уже казались затянувшимися. Некоторые помолвки длятся  по несколько месяцев, но женихи с невестами тогда не разъезжают в каретах, где колени касаются друг друга, не ночуют в одной комнате на постоялом дворе и не проводят сутки нос к носу, когда молчание сближает даже больше, чем разговоры. Дороти как будто и привыкла к дороге, но в то же время чувствовала себя чуть ли не преступницей, и гораздо сильнее, чем когда на балу согласилась уединиться с Генри в темной прохладе парка Лендбери-холла.
Она торопила дорогу. За окном кареты мелькали города, городки и деревни. Уже позади остался похожий на Манчестер Уиган, потом промелькнули уютный Лейланд и Престон. Пейзаж становился все более гористым, романтической формы валуны громоздились по обеим сторонам дороги, куда хватало взгляда. Около трех часов дня прокатились через Ланкастер, но остановились за его пределами. Там, где городские гремящие мостовые сменились глухо отзывающейся под колесами дорогой. Дороти думала, что обошлась бы и без такой остановки, но ничего не сказала. Ели быстро, в молчании. Со стороны было похоже, что обедают не предпринявшие приятное путешествие супруги, а заговорщики. В некотором смысле так и было.
Следующей остановкой был действительно Гретна-Грин, но многообещающее определение "следующая" не означало "скорая". За окном подступали сумерки, потом долго темнело. Дороти чувствовала, что волнение становится нестерпимым, но держалась стойко и не задавала вопросов, когда же они прибудут. Ехали все медленнее, постоянно останавливаясь. Кучер то спрашивал дорогу, если оказывались в очередной деревне, то пытался не запутаться в поворотах.
Дороти уже перестала выглядывать из окна кареты каждый раз, когда останавливались. Все равно ее ждало разочарование и оказывалось, что они еще далеко до конца пути.
Но вот карета остановилась, и как-то стало понятно, что основательно. Послышался топот ног и громкие, требовательные вопросы. Чуть дальше слышались вопли, ругань, проклятия и обещания кары небесной, перемежающиеся с победными возгласами, увещеваниями и смехом.
- Кажется, приехали? - шепотом спросила Дороти и прислушалась.
В какой-то момент ей показалось, что она слышит знакомые голоса. Но уже следующие визгливые реплики убедили ее, что она ошиблась.

+1

41

Генри приподнял  бархатную занавеску и выглянул наружу. Он рассчитывал прибыть до сумерек, но ошибся – деревеньку окутывала густая чернильная темнота,  низкое небо, затянутое плотными облаками, готовилось пролиться скорым дождем;  как это бывает перед грозой,  воздух был густой, сладкий и тягучий, как патока. Маленькие  домики с теряющимися в небе дымоходами обозначены были парой одиноких огней в окнах.
Поодаль стояла группа людей с факелами. Судя по торжествующему смеху с одной стороны и проклятьям – с другой, преследователи не успели помешать совершению таинства.
Один из местных – невысокий плотный человек в шляпе  и с факелом – приблизился к карете и поклонился – впрочем, без  особого подобострастия.
- Что вам угодно, мой господин?
- Нам… Нам угодно… сочетаться браком.
- Вы не оригинальны в желаниях, сэр, - наметанный взгляд аборигена  отнес «жениха» к высшему сословию.
Любопытно, кто окажется невестой?
Жители маленькой и ничем не примечательной шотландской  деревушки Гретна-Грин, обязанной своей славой лишь «удачному местоположению»,  за прошедшие тридцать лет видели немало пар  - самых странных  и неожиданных. Богатых наследниц и  авантюристов, мечтающих  окольцевать обеспеченную невесту. Двоеженцев, солидных джентльменов в возрасте,  молоденьких, едва оперившихся девочек, отметивших «этим летом» свои четырнадцатые именины и трижды вдов. Юных Монтекки и Капулетти английского замеса. За последними особенно часто следовали разгневанные отцы.

- Мистер Браун только что освободился, и, если  он еще не отправился досматривать сны, я сообщу ему о вашем прибытии.
- Мистер Браун, кто это? Священник?
- Это кузнец, сэр, - невозмутимо ответствовал толстяк, - вы же венчаться приехали?..
- Именно, -  насмешливо согласился  Бишоп-младший, обернулся к карете и протянул руку мисс Ливси.
- Нам нужно поспешить, душа моя. Я совсем забыл об отце. Это очень легкомысленно с моей стороны.

+2

42

[AVA]http://sh.uploads.ru/t/Za4jF.jpg[/AVA]
Это действительно было легкомысленно.

Генри Бишоп, граф Лендбери, если и не прославился умением решать стратегические задачи на поле брани,  то весьма успешно реализовывал свои таланты тактика и стратега  в пасторальной тиши  английской провинции, последовательно обыгрывая в  шахматы людей, обстоятельства и даже  саму  природу – и история появления на свет  единственного наследника титула была неоспоримым тому доказательством.
Граф разослал слуг в нескольких направлениях, не исключая вероятности найти беглецов в затрапезной лондонской гостинице или в коттедже на окраине Бата. Однако сам он, в достаточной степени изучив характер  Бишопа-младшего, предполагал наиболее закономерный (и наименее желательный) вариант развития событий, и потому приказал оседлать четырех самых выносливых лошадей и собрался в дорогу раньше, чем вернулся Чарли Бэкон, первый из слуг, отправленный на север.
Чарли они встретили поздно вечером, на подъездах к Вустеру. По лицу его стало понятно, что граф выбрал верное направление.
- «Рыцарь на перепутье», в полутора милях отсюда, - выдохнул раскрасневшийся  слуга; по лицу его градом катился пот, - утром они останавливались здесь для завтрака. Представились супругами Эшли, – опасаясь графского гнева, Бэкон  шумно шмыгал носом и пристально рассматривал пыльные носки собственных сапог, - сказали, что едут в Вустер.
- Черта с два они туда едут, - поморщился граф, - в Шотландию они едут. Поехали!
- Ночь, ваша светлость, - почтительно заметили один из сопровождавших графа, -  дороги не видно, и лошади устали. Далеко мы все равно не уедем.

Про человеческую усталость они  напоминать не рискнули – казалось, Бишоп-старший был сотворен из железа, и предполагал аналогичные свойства организма у своих спутников.
Практика, однако, показала, что люди, как и лошади, сделаны из плоти и крови, и плоть эта желает ужин и мягкую  постель, а вовсе не плутать по ночным дорогам Вустершира.
Несколько секунд (несколько томительных секунд, в продолжение  которых граф пристально смотрел в переносицу  посмевшего ему перечить халдея) в воздухе висела напряженная тишина – затем здравый смысл возобладал. Бишоп приказал сделать остановку.
Хозяева «Рыцаря» вынуждены были уступить  графу Лендбери собственную спальню.
Остальные спали в сарае.
Выехали рано – едва рассвело.
Бишопа мало интересовали придорожные постоялые дворы – они останавливались редко, чтобы напоить лошадей, уточнить дорогу, расспросить о «мистере и миссис Эшли», да выпить холодного лимонада в ближайшем трактире.

До Гретна-Грин граф  добрался лишь к ночи. Позади них, где-то над Престоном, вспыхивали зарницы.

Отредактировано Генри Бишоп (2017-08-12 21:16:02)

+2

43

Помощник мистера Брауна, Джейкоб по прозвищу Нос, со сдержанным, но очевидным интересом ждал появления из недр кареты невесты. Она могла быть какой угодно. Богатство костюма прибывшего молодого человека не должно была обманывать: он мог быть промотавшимся вертопрахом или сыном такового, живущим в долг и не имевшим уже давно и одного фунта, на который можно рассчитывать. В таком случае невеста могла бы быть старой девой или вдовой преклонных лет, чьи наследники не проявили должной бдительности. Выпорхнувшая Дороти, пребывавшая в возрасте свежести, испортить которую невозможно никакими путешествиями, была однозначно отнесена мужчиной с факелом к категории "мисс без титула, связей и приданого".
Джейкоб не был собирателем романтических историй, его интересовала сугубо практическая сторона вопроса. За такими парочками преследователи отправлялись в первую очередь, и очень часто преследование завершалось успехом. Властный отец такого же легкомысленного жениха, сыпавший теперь проклятиями в ста шагах от них, опоздал только потому, что с детства путал право и лево, а слуги, зная его чудовищный характер, всегда боялись ему перечить.
В общем, времени было, скорее всего, в обрез. Джейкоб провел лорда Генри и его невесту в кузню, узнал, что никаких свидетелей при них нет, пообещал привести таковых из деревни и поспешил к Брауну, надеясь застать его бодрствующим. Лето в этом году началось рано, было теплым и приветливым, что положительно сказывалось на потоке желающих заключить законный брак, обойдясь при этом без венчания, но негативно - на возможности поспать. Мистер Браун, "священник наковальни", шутливо называл себя "Амуром". Для Амура он был, конечно, великоват, что говорило о здоровом чувстве юмора и неожиданной для кузнеца иронии.

Ночная кузня, чьи черные стены и показавшуюся Дороти устрашающе огромной наковальню освещали только три факела, была очень мало похожа на украшенную цветами в ясный день беленую церковь с нарядным алтарем. Никакой торжественности или важности момента мисс Ливси, к своему удивлению, не чувствовала. Произведшая на нее впечатление чужая сцена объяснения с разгневанными родственниками усилило только одно желание - чтобы все поскорее совершилось. Не боясь и не стесняясь ничего, она прижалась к Генри, и чувство, что его сердце стучит так же бешено, как и ее собственное (и даже чуточку сильнее), внушало надежду и даже успокаивало.
Распахнувшаяся дверь впустила процессию: впереди шел мистер Браун, внушительных размеров и роста мужчина с огромными руками, за ним семенил его помощник, следом - двое свидетелей, так и оставшихся для Дороти безымянными. Один сонно таращил глаза и поправлял нечто вроде бутоньерки, на деле являвшейся неопределенное время назад увядшим цветком шиповника. Второй то и дело поглаживал щеку, на которой горел вздувающийся рубец - последствие буйства разозленного папаши. Свидетелям щедро платили, и этого явно не пугали издержки.
А дальше все было так быстро, что Дороти почти ничего не запомнила. Света вдруг стало больше, видимо, внесли еще факелы. Потом мистер Браун что-то говорил, и сначала она отозвалась тихим и как будто чужим "да", а потом откуда-то издалека до нее донесся и ответ Генри. А потом громкий и тяжелый удар молота по накавальне, и Дороти поняла, что вот теперь все точно произошло.

+2

44

«… в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас».
Последние слова клятвы прозвучали; удар молота по наковальне эхом отозвался в голове, хаотическое возбуждение последних нескольких дней сменилось легким оглушением, он обернулся,  увидел  довольные улыбки на помятых лицах свидетелей, и осознал, что все закончилось.
- Можешь поцеловать жену, счастливчик! – сказал тот, что стоял ближе к нему, изредка потирая опухшую скулу, и хлопнул Генри по плечу.
Кузнец рассмеялся.
- Я полагаю, сэр, вам стоит поторопиться, - добавил  второй свидетель; царапнув ногтем переносицу,  - если вы, конечно,  сомневаетесь, что ваши хм… близкие будут рады вашему семейному счастию…
Лорд Генри сомневался.
Он украдкой взглянул на Дороти –  она показалась ему немного растерянной и смущенной.
- Нам… у вас не найдется…
- Найдется, сэр, - увядший цветок шиповника радостно качнулся в петлице, - в пяти шагах отсюда, комната в гостинице, чистая, аккуратная, с большой кроватью.
Нельзя было выбрать наилучший момент, чтобы смутить новобрачных.
Лорд Генри покраснел и сжал руку новоиспеченной жены.
- Сколько?
- Два фунта, сэр.
Генри  без колебаний заплатил бы двадцать.
- Показывайте.
Они торопливо прошли вслед за провожатым с факелом по черной тропинке между домами и вспыхивающими все ярче молниями;  он держал Дороти за руку. А она куталась в его дорожный плащ, прячась от порывов  ветра, и, только когда молодожены  поднялись  по узкой  лестнице на второй этаж, дверь спальни закрылась за ними,  и Генри  предусмотрительно повернул в замочной скважине ключ, совсем близко – так, что в комнате сделалось светло, как днем, и он увидел лицо теперь уже миссис Бишоп,  испуганное и счастливое  - сверкнула молния, а следом за ней грянул гром, и  небо пролилось на землю страстным ливнем.

+2

45

За обустройством ночи за чудовищно звучащую для Дороти сумму в два фунта новоиспеченная миссис Бишоп следила внимательно, но отстранено. Ей было немного неприятно всеобщее понимание. То, что было для нее чем-то важным, почти таинством, и глубоко личным, для прочих присутствующих было всего лишь рутиной, о которой они говорили так же, как о запеченных почках, поданных к обеду, то есть чем-то неинтересном и одновременно понятном всем. И скорое уединение, которое пугало бы любую другую, было для нее теперь чем-то очень желанным. Хотелось, чтобы все эти люди оказались отдельно, за порогом комнаты, где бы были, наконец, только она и Генри.
На улице была кромешная тьма, тем более пугающая после освещенной факелами кузни. Но вот черноту прорезала молния, и Дороти вздрогнула, сильнее сжимая локоть Генри. Это был очень подходящий момент для возникновения неприятных суеверных предчувствий, еще больших страхов и стремления во всем увидеть дурное предзнаменование. Именно так чуть было не подумала недавняя мисс Ливси, но спасительным оказалось весьма прагматичное соображение: приближающаяся гроза, какой бы не казалась ей, будет в тысячу раз хуже для преследователей, если они действительно есть и приближаются.
Ободренная, Дороти легко поспевала за стремительно летящим за провожатым Генри.
Недолгие переговоры с хозяином гостиницы, тоже очень понятливым, скрип ступенек. Ее шаги замедлялись, пока они приближались к комнате. Раскаты грома звучали в унисон их шагам. Очередной совпал с поворотом ключа в замке. И снова молния, свет которой как будто был нужен для того, чтобы продемонстрировать пустоту комнаты, где не было никого, кроме них.
- Генри, - прошептала Дороти, но звук ее голоса потонул в очередном грохоте.
В прошлую ночь она боялась гораздо больше. Боялась того, что лорд Генри вдруг окажется совсем другим, чем она думала о нем. Она опасалась увидеть его неприятно настойчивым, сердитым или грубым. Но он не обманул ее лучших ожиданий.
После той ночи, когда, проснувшись, Дороти увидела спящего Генри, и он казался таким беспомощным и одиноким, таким понятным, знакомым и близким, если Дороти чего-нибудь и боялась, так это того, что все вдруг исчезнет, оказавшись долгим, ярким и подробным, но всего лишь сном.
- Генри, - повторила молодая миссис Бишоп. - Это случилось.
Мгновение, и она оказалась в объятьях Генри. Теперь они были так же близко друг к другу, как тогда в парке, куда сбежали во время бала от всех. И тогда тоже казалось, что между ними нет никаких преград, а теперь их никаких и не было. Он целовал ее, и Дороти отвечала. Глаза повлажнели от счастья, и прерывалось дыхание, и она повторяла:
- Это случилось... и я на самом деле твоя жена.

+1


Вы здесь » Записки на манжетах » Дела давно минувших дней » Сцены из семейной жизни. Отцы и дети. Сцена четвертая