Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Дела давно минувших дней » Правда, только правда и ничего кроме...


Правда, только правда и ничего кроме...

Сообщений 31 страница 60 из 64

31

Фенимор просидел, перебирая бумаги лорда Карлейла, не только оставшийся день, но и всю последующую ночь, потому что читал очень внимательно. Проследил маршрут его путешествия. Выискал практически все цитаты. Даже постарался вникнуть в философские нагромождения, отчего мозг едва не вытек через уши. Накурил в кабинете так, что впору было зародиться какой-нибудь новой форме жизни, похожей на джинна.
И, если обратиться всё к тому же Горацию, то parturient montes, nascetur ridiculus mus. Ни-че-го. Ничего, что могло пролить свет на таинственные послания, он в этой писанине не обнаружил, зато точно знал, что до конца жизни теперь будет ругаться нефилимами.
Зато был очень, очень горд приёмной дочерью. Решил свозить её в гости к новому другу, раз уж тот был представлен куклам. Даже подумал, что они с крошкой Сибилл могли бы подружиться... когда-нибудь потом.

Наступило девятнадцатое сентября — и ничего не произошло. Оба рисунка (а ведь Фенимор так и не вернул Башню) лежали рядом с жезлом, в потайном отделении третьего ящика письменного стола. Можно было пожать плечами и приступить к своим делам, но... двадцать первого сентября на пороге Уорвик-сквер, 58 появился мистер Кори Дэниэл Бредфорд, для друзей — Слива. Нос у него был такой... характерной формы и от вечного насморка красный.
Инспектор Бредфорд больше не потешался над отцом покойного, хотя и признаваться в излишнем легкомыслии вовсе не думал. Однако ж первый человек (имеется в виду частное лицо), который узнал о гибели Ричарда Карлейла был не кто иной, как Фенимор М.О.
После ленча в доме мистера Фенимора и знакомства с юной мисс Фенимор старый лорд решил, что пребывает теперь в полной безопасности и в полицию раздумал обращаться. А вечером девятнадцатого сентября так и вовсе устроил праздник живота — то есть, жизни, конечно. И когда на следующий день Ричард не вернулся домой ночевать, он не очень-то и обеспокоился: младший из сыновей лорда никогда особенно не стремился соблюдать режим. Зловещая новость достигла Карлейл-холла уже под утро — технически, двадцать первого сентября. Через два дня после указанной даты.

Приветствуя коллегу, Фенимор ощущал странную смесь эмоций: досаду и воодушевление. На столе в кабинете-библиотеке, куда он проводил инспектора, стояла роза. Красная. В цилиндрической глиняной вазе, украшенной странным орнаментом из схематичных человечков, у которых были две левые ноги, две правые руки, туловище анфас, голова — в профиль. Рядом с розой появилась ониксовая статуэтка богини Изиды, а на камине курились какие-то благовонии. Мирра.
Фенимору нравилось быть человеком рационального склада ума — в общем-то, он таким и был, но некоторая впечатлительность натуры всё-таки присутствовала. Впрочем, свои странные сны он списывал на чересчур подробное знакомство с рукописью лорда Карлейла, да и снилось ему то, что он когда видел — частями. А недостающие фрагменты дорисовало воображение. Фенимору снились крокодилы, священные крокодилы. Снились какие-то непонятные храмовые ритуалы: бритоголовые жрецы, облачённые в шкуры. Спелёнутый на манер мумии бог превращался в быка Аписа, а тот становился золотым и истончался, покуда от него не оставались одни лишь рога, насаженные на то ли штырь, то ли обелиск. Обелиск рос, чернел, стремился к небу, зажигая красные окошки. Сон всегда заканчивался одинаково — запахом роз и пороха.

Инспектор Бредфорд интересовался, обратился ли к Фенимору лорд Карлейл-старший — а если обратился, то каков был предмет разговора? Фенимор с чистой совестью продемонстрировал рукопись, но читать её не советовал, потому что после будут сниться кошмары.
Новость о гибели Ричарда Карлейла ввергла его в тревожную задумчивость, а карта так и вовсе заставила вздрогнуть. Фенимор выразил готовность помочь приятелю в расследовании, если помощь будет ему необходима. Фенимор направил лорду Карлейлу искренние соболезнования. Фенимор зашёл к инспектору через пару дней, чтобы задать пару вопросов. Коротышку-американца найти не удалось. Зато Фенимор вспомнил, что хотел бы узнать, кто скрывается за итальянским именем. Оказалось, что сеньор Монтанарри немало интересовался египетскими древностями и состоял в оживлённой переписке с некоторыми знакомыми Фенимора.

Шут — перевёрнутый — означал безумство. В паре со Жрицей — случайное открытие тайны или появление нового секрета. И эти шарады порядком утомляли. «Эта история», как выразился мистер Френсис, была похожа на такое неприятное чувство, когда позабытое имя вертится в голове, но словить его за хвост не получается. Кроме того, Фенимор полагал похороны некрасивыми — его раздражал траур, который и ему было предписано надеть. Поэтому мистеру Френсису он ответил коротко:
— Так вы верите, что он был убит?

А вот уже небезызвестный нам итальянский пройдоха, стремящийся к идеальной геометрической форме, даже сейчас не выглядел мрачным. Сеньор Монтанарри появился, как чёрт из табакерки, хотя и напоминал больше кобольда, чем беса, — добродушного домового.
Совсем недавно он объяснял лорду Карлейлу, что очутился в Лондоне по стечению обстоятельств, приехал, дабы лично осмотреть какие-то наиважнейшие папирусы и приобрести то, что окажется ему по карману, и он так сожалеет, так сочувствует несчастийку своего дражайшего дружочка! Какой молоденький, какой славненький был у него сыночек!
А лорд Карлейл почему-то не оценил горюшка своего заморского друга, который прочитал в газетёнке некроложик и рыдал потом всю ночку. Отверженный сеньор Монтанарри выглядел растерянным, чувствовал себя полностью потерянным и сообщал это всем, кто мог его слышать. Деликатненько, конечно. Чтобы атмосферочку мрачненькую не нарушать.

+2

32

Прежде чем ответить, Сидни убедился, что они стоят на достаточном расстоянии от ближайшей группы соболезнующих утрате лорда Карлейла, чтобы  к их беседе не прислушивались чужие уши.  Меньше всего ему хотелось стать  героем новой волны сплетен.
- Вы говорите прямо как инспектор Бредфорд, мистер Фенимор, - поморщился Сидни, - разве что не смотрите на меня так, словно подозреваете, будто это сделал я.  Этот ужасный человек заставил меня едва ли не поминутно рассказать, что я делал в тот злополучный день. И  только потому, что мне улыбнулась удача.  И все понимают, что самоубийство и несчастный случай – равно нелепые предположения.
Краем глаза мистер Френсис заметил, как к Карлейлам подошли две женщины, и узнал миссис Мюррей по осанке, а её компаньонку по прошлогодней шляпке леди Элизабет.
Вчера он был у неё и вернул занятые месяц тому назад сто фунтов, хотя и предпочел бы этого не делать.
Но леди Элизабет была последним человеком, к которому Сидни обращался в периоды финансовых затруднений и первым – с кем рассчитывался, хотя она никогда не напоминала ему о долгах.
Мысль о деньгах сбила его настрой, но отнюдь не на стезю печальных рассуждений.
- А еще мне не даёт покоя осознание того, что именно я представил вас привратнику музея, как Ричарда Карлейла и  что это может быть как-то связано  с…
Он не договорил, поскольку мимо них прошли двое мужчин и остановились почти рядом, негромко обсуждая обстоятельства своей поездки.
- А что думаете Вы – в свою очередь поинтересовался мистер Френсис у приятеля и добавил с нервным смешком, - и инспектор?

+2

33

Фенимору очень хотелось ответить что-то вроде «ну, значит это действительно сделали вы», но он удержался. Кладбище не самое подходящее место для мрачноватых шуток, которые могут быть — и, конечно, будут! — истолкованы превратно. Тем более, что и упомянутый инспектор присутствовал — с миной крайне недовольной.

— Инспектор думает, что дело — дрянь, и благодарности от лорда К-карлейла за разоблачение убийцы младшего сына ждать ему не придётся, а потому весьма и весьма раздражён, — Фенимор неприязненно покосился на незваных соседей, а точнее, на запачканные туфли одного из них, и предпочёл сделать несколько шагов в сторону. — Поэтому, боюсь, он прибегнет к-к своим талантам белошвейки и устроит всё так, чтобы добиться и признания, и повышения. Но, насколько мне известно, к-кандидатуру в к-козлы отпущения он покамест не выбрал. Рассуждает.

Бредфорду очень хотелось, чтобы правосудие восторжествовало, а слепая Юстиция поделилась дарами из рога изобилия со своими верными слугами. И теперь инспектор засовывал свой фактурный нос всюду, куда он хоть немного пролезал — то есть, неспешно прогуливался (если такое слово может быть применимо к скорбному мероприятию) между собравшимися и прислушивался к разговорам. Публика была ему знакома, а потому непредставленный толстопузик с отчётливым итальянским акцентом очень и очень заинтересовал ревностного слугу справедливости. И вот зря он это сделал, наивный англичанин, потому что сеньор Монтанарри охотно отрекомендовался и принялся расписывать давнюю историйку знакомства со своим британским оппонентиком, лордом Карлейлом. И ах, какие прекрасные у него детки! А вы, что подозреваете милого сыночка достопочтеннейшего лорда в грязных делишках? И эти сплетенки по поводу его смертушки — получается, не бред-с? Интересно, как интересно. Кто, говорите, помогает вам в расследованьице?
В общем, инспектор был нейтрализован. И уже скоро был готов молить о пощаде. А крошка Сибилл, если была бы знакома с итальянским сеньором, уж точно нашла бы с ним немало общего.

— Убийство Ричарда К-карлейла — настолько удачное продолжение истории, что, если бы не факты, я бы решил, что к-кто-то неизвестный подталкивает к определённым выводам, — продолжил Фенимор. — По к-крайней мере, эта к-карта, что была при нём, никак не похожа на предсмертную записку. К-как вы думаете, привратник мог знать покойного в лицо? Или... узнать вас?
Фенимор повернул голову, заинтересованно разглядывая приятеля. Тот так искренне беспокоился, что уж совсем никак его не подколоть было попросту невозможно. Сам же Фенимор отчего-то не верил в собственную уязвимость, хотя именно в его доме хранилась загадочная находка. Потому что ну кто в здравом уме будет подозревать в преступлении детектива?

Отредактировано M.O. Fenimore (2017-07-26 17:25:30)

+2

34

Судя по всему, въедливое бредфорское любопытство было не менее заразно, чем инфлюэнца и приятель мистера Френсиса уже успел подхватить эту дурную черту – задавать всякие неудобные вопросы. Отвечай теперь.
- Я могу только предполагать, - пожал плечами Сидни, - но буду решительно всё отрицать, случись подобное.  Вы же знаете, что в это время я находился в гостях у своего друга  мистера Фенимора, с которым мы периодически встречаемся в клубе Путешественников.
Если бы ситуация не обязывала  сохранять печальное выражение лица, Сидни бы уже заулыбался.
- а Дикки уже не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть это заявление.

И от этого на дуще мистера Френсиса было немножко мерзко. Гадко было.
Но он справлялся.
- Но развейте моё любопытство, мистер Фенимор, о каких выводах вы говорите? Я лично предполагаю, что эта золота штуковина стоит уйму денег и её провезли – вот только зачем – контрабандой. А карта, - он задумчиво вскинул взгляд вверх, на облачное небо, - карта может значить что угодно и не значить ничего.  Я бы не удивился, если бы Дикки мухлевал.  Человеку с отсутствием выдержки и самообладания вообще не стоит играть..

Но говорить о покойном дольше необходимого, чтобы воздать дань скорбному кладбищенскому действу, мистер Френсис не намеревался.  Его, уже истомившегося в ожидании, интересовал золотой жезл так странно, волей затейника случая,  добытый  поборниками истины в музее. И вопрос дележа добычи – тоже. Хотя Сидни и не позволял себе  говорить об этом напрямую. Да и сейчас пытаться сбыть драгоценность с рук было бы чревато опасностью привлечь к себе лишнее внимание.

- И позвольте полюбопытствовать, - голос Сидни сделался проникновенным и бархатисто-мягким, словно предмет о котором он намеревался спросить был до крайности деликатным, - вы разобрались с той вещицей? Я иногда думаю, откуда она и является ли ритуальным предметом или же…
Сидни осёкся.
- А это еще что это за тип? – спросил он уже без  нежных обертонов в голосе и движением головы отметил для собеседника кто из присутствующих на похоронах вызвал его любопытство.
За время их с Фенимором беседы он держал  Элизабет Мюррей в поле зрения и, хоть и не нарочно, видел, как она побеседовав с Карлейлами что-то сказала компаньонке, и та отошла к младшей леди Карлейл.  Но в одиночестве миссис Мюррей оставалась едва ли меньше минуты.  К ней подошли двое, один, очевидно кто-то из знакомых (со спины его Сидни не узнал) представил второго и поспешил отойти едва ли обменявшись с миссис Мюррей парой любезностей.  Впрочем, любезности и Элизабет Мюррей явно прекрасно существовали независимо друг от друга. 
Зато второй мужчина,  невысокий и весьма упитанный, остался подле Элизабет. И, кажется, пережив  первое впечатление от общения с этой дамой, не спешил найти более приятную компанию, как делали те, кто не успел попасть под очарование её богатства и те, кому это было действительно безразлично.

Отредактировано Sidney Francys (2017-07-26 17:32:00)

+2

35

— И тому есть свидетели, к-которые могут, если необходимо, дать показания, — согласился Фенимор, улыбаясь одной половинкой губ, потому что мистер Френсис переменил тему очень поспешно. Что могло, при желании интерпретатора, сойти за положительный ответ на вопрос.
А потом этот осторожный и предусмотрительный мистер Френсис как начал любопытствовать, так и не собирался останавливаться. Изменения в тоне голоса собеседника заставили удивлённо вскинуть брови, а потом так же удивлённо перевести взгляд на третье лицо.
Фенимор выслушал все реплики приятеля, включая и вопрос о незнакомом джентельмене. Повернул голову в направлении Элизабет, и, рассматривая излишне жестикулирующего и явно иностранного господина, предпочёл говорить всё-таки последовательно.

— Выводы? — переспросил он. — Например, такие. За предметом ведётся охота, в ходе к-которой искатели не г-гнушаются и убийствами, а значит, пора бы сбыть его поскорее, или же переместиться в более безопасное, нежели Лондон, место. И тем самым выдать себя. Вы не находите, что у меня и покойного не слишком-то значительное портретное сходство?
Это он подумал о том, что замечательная троица, над которой так потешался инспектор Бредфорд, могла рассмотреть искателей истины куда лучше, чем привратник. Свет, насколько Фенимор помнил, был в зале ещё не потушен. Хотя обстановка встречи не очень-то располагала к созерцанию, а всё-таки.
— Что вы, мой друг, — Фенимор выразил сдержанное недоумение. И жестом предложил собеседнику приблизиться к леди Элизабет и её новому знакомому. — Я не стал бы разгадывать эту загадку без вас. Признаюсь честно, всю неделю я был весьма занят и пригласить вас не имел никакой возможности. Давайте займёмся им, к-когда будет прилично покинуть это общество?

Чтобы отвлечься от бессонницы, вызванной неприятными сновидениями, Фенимор решил взяться за первую же загадку, которая попадётся ему в руки. Он полагал, что спутанность мысли и излишняя тревожность лишь помешают ему заняться жезлом и его историей основательно, а потому необходимо перестать считать их чем-то необычным: смотреть на загадку как критически настроенный исследователь, а не взволнованный обыватель. Чтобы выработать такой взгляд, виделся необходимым буфер. Дистанция.

Двадцать первого сентября, вечером, мистера Фенимора навестил некто Оуэн Престон, которому порекомендовали джентельмена из Пимлико в качестве сыщика, берущегося за непонятные и на первый взгляд нелепые случаи.
Дело в том, что супруга мистера Престона начала терять рассудок вследствие загадочных происшествий последних дней, но это, возможно, кара господня, потому что пути его неисповедимы. Мистера Престона куда больше заботило то обстоятельство, что его дочь, свадьба которой должна состояться через две недели, ложится спать в собственной спальне и спускается из этой же комнаты к завтраку, однако же ночью юной леди нет в своей постели! Это ему сообщила личная горничная Бетани, то есть, мисс Престон, и теперь нельзя медлить, потому что слуги начнут болтать, пойдут сплетни и репутация невесты будет испорчена.
Двадцать второго сентября мистер Фенимор прибыл к Престонам с визитом, назвавшись старым знакомым отца семейства. Мол, приехал из Америки, а тут друг молодости. Остался «гостить» и гостил шесть дней, отлучаясь с визитом к инспектору Бредфорду двадцать четвёртого и в клуб двадцать шестого, чтобы его не заподозрили в исчезновении из столицы.
Выяснилось следующее. Во-первых, мисс Престон — сомнамбула, напугавшая свою матушку до полусмерти. Во-вторых, она похожа свою бабку, а свекрови миссис Престон всю жизнь боялась, вплоть до кончины последней. В-третьих, привычкой прогуляться во сне мисс Престон обзавелась совсем недавно, после угроз маменьки. Миссис Престон считала дочь проклятой, и та должна была как можно скорее выйти замуж и покинуть родительский дом, а ещё ни в коем случае не родить дочь, ведь скверна передаётся по женской линии. Гуляла, кстати, юная барышня по очень занятному маршруту: пробиралась на кухню, выходила через чёрный ход и начинала копаться в земле. Фенимор нашёл там небольшую деревянную шкатулку со связкой писем.
Мистер Престон обещал увезти жену в деревню и оградить дочь от общения с матерью. Скучная историйка, но развлечься очень даже помогла. Спать в гостеприимном доме Престонов было особенно некогда, так что и бессонница отступила.

А между тем джентельмены уже приблизились к незнакомцу, который многословно и восторженно описывал леди Элизабет какой-то, видимо, музей древностей, где провёл множество увлекательных часов за изучением прошлого. То есть, артефактиков.
— Наша дружбочка с моим дражайшим лордом Карлейлом так и началась — с беседочек о всяческих необычностейках и страннушечках. Ах, бедный мой дружочек! Потерять сыночка, свою кровиночку... Вы хорошо его знали, bella mia?

Пользуясь своим званием жениха — хотя и не подтверждённым ещё официально, Фенимор позволил себе прервать эту беседу и поцеловал запястье леди Элизабет, оговорившись, что искал её, потому что беспокоился: от подобной обстановки может стать дурно.
— Благодарю вас, сэр, за то, что не оставили даму в одиночестве, — называть имя, и своё, и этой дамы, Фенимор первым не хотел, потому что незнакомец был родом явно со Средиземноморья. А это было подозрительно.

Впрочем, незнакомец сразу же сунул пухлую ладошку в перчатке поочерёдно мистеру Фенимору и мистеру Френсису, назвал своё гордое имя и радостно сообщил, что его тут не любят. Вот только милейшая синьорина согласилась скрасить безразмерное горюшко чужака среди ваших туманчиков и дождичков. Мистера Фенимора Монтанарри посчитал невоспитаннейшим субъектиком и даже грубиянишкой за то, что он перебил старшего, а потому обратился к мистеру Френсису:
— Какая печальнейшая оказийка, а, молодой человечек? К сожалению, я лишь недавно прибыл в этот городок, и ещё никого не знаю, только по рассказикам старого Гульельмуччо, который слишком занят своим горюшком, чтобы поприветствовать старого дружока, переплывшего цельный океанчик, чтобы поддержать его!

Отредактировано M.O. Fenimore (2017-07-26 19:09:37)

+2

36

Прервавшие беседу миссис Мюррей с профессором Монтанарри джентльмены явились очень не кстати. Обоих их Элизбет давно знала и прекрасно изучила. Обоим доверяла. И как все люди, которым удалось заполучить такой странный подарок, как доверие этой женщины, они ни разу не предали её. А если и сделали то, что можно расценить, как предательство, то миссис Мюррей об этом не знала.
Но, как всё изученное, понятное или нет, эти два субъекта безнадёжно проигрывали новому знакомому. И не потому что мистер Монтанарри  перешел в категорию знакомых  три с половиной минуты назад и еще не утратил блеска такой сомнительной новизны. А потому что вёл себя совершенно не так, как прочие люди.  И оказалось с ним нельзя произнести  определённые реплики, задать нужный вопрос и выслушать неизбежный ответ, чтобы с чистой совестью  попрощаться и забыть лицо субъекта, сохранив в памяти только имя и обстоятельства встречи.
Вместо обязательных фраз он начала рассказывать о себе.  Элизабет, поняв это к концу второй минуты разговора, задала Монтанари вопрос о том, как они познакомились с отцом покойного, и мысленно воспроизвела начало его предыдущей фразы, чтобы понять,  когда это она упустила  момент логичного перехода от «как жаль,  я искренне надеюсь, что лорд и  леди Карлейл смогут справиться с таким горем» к Туринскому музею и рабочим будням профессора Монтанарри.  Ей не составило труда это сделать, и  молодая женщина поняла, что фраза, заменившая ожидаемую, была совсем другой, хотя и несла ту же смысловую нагрузку, но слова оказались составлены так ловко, а говорил мистер Монтанарри быстро, хотя и с акцентом, что леди Элизабет не успела вставить положенное «И мне тоже» и проститься. Вежливо. Но неизбежно.
И вот оказалось она слушает итальянского профессора и мысли её заняты им, а не планированием дел на завтра,  ни подсчетом расходов судостроительной компании в текущем месяце, ни обдумыванием списка людей, которых стоит пригласить на ужин.

- Мистер Френсис, мистер Фенимор - голос Элизабет, когда она машинально представила старым друзьям нового знакомца, был ровен и безэмоционален, как  лист белого картона, - мистер Монтанарри  из Турина.
Она перевела взгляд на итальянца и с интересом всмотрелась в его глаза, обнаружив, что радужки столь темны, что она едва различает точки зрачков, и озвучила  посетившую её мысль, чью логику понять можно было только зная, как выстраиваются  алгоритмы размышлений в белокурой головке этой невысокой хрупкой, бесцветной  женщины.
- А если бы он жил во Флоренции, то я могла бы спросить, знает ли он Мальябеки.

В такие моменты Сидни стыдился за Элизабет, но почему-то чувствовал себя так,  словно это не она, а он сам сказал что-то до крайности неуместное.
- Кого-кого? – переспросил Сидни говорливого  итальянца,  не разобрав названного им имени и совершенно позабыв разъяснить толстяку, что беседует он с синьорой, а не с синьориной.
- Гульельмуччо, -  машинально произнесла Элизабет и быстро, пояснила, - Гульельмо, как Маркони, но мистер Монтанарри так произносит имя Уильям, имея в виду, вероятно, лорда Уильяма Карлейла.
Она секунду-другую помолчала, словно прислушиваясь к своим мыслям и взгляд её изменился - потеплел, стал более живым и внимательным.
- Как интересно, - это слово она выговорила нараспев,  и с непосредственностью ребенка спросила, - а на итальянском языке «как интересно» будет так же походить на наши слова, как  Гульельмо на  Уильям?!

[AVA]http://sa.uploads.ru/CljdR.jpg[/AVA]
[NIC]Elizabeth Murray[/NIC]

Отредактировано Sidney Francys (2017-07-27 04:24:31)

+2

37

А вот Монтанарри нисколечко не стыдился — и даже совсем наоборот: просиял всеми своими морщинками, расплылся в улыбочке на манер Чеширского кота и смотрел на юную сеньорину таким умильным взглядом, словно она сказала что-то очень, очень приятненькое. А когда прелестное созданьице объяснило этим невежливеньким невеждушкам игру слов — о! Выражение хитрющего лица итальянского профессора стало совсем влюблённым, как у благородного рыцаря с героических гобеленов, или же у несчастного Ромео, караулящего под балконом свою Джульетту.
Тома хитренько зыркнул на обоих господинушек и решил, что перебивать его тут больше не будут. А то взяли моду всякие там перебивать профессора Туринского университета, отчаянного участника Рисоджирменто и видного исследователя древних цивилизаций, который терпеть не мог покидать свой удобнейший рабочий кабинет дольше, чем это жизненно необходимо. Вот как Антонио Мальябеки.

— А это зависит от тогошеньки, что именно вы хотите сообщить собраниьцу, прекраснейшая синьорина... могу я называть вас Тинелла, дитятко моё? Ну так вотушки. Если вы пожелаете вежливенько вставить словечко, чтобы ваш собеседушка не чувствовал себя несчастненьким чужачком, как я без вас, principessa, то просто скажите им два словечка: molto inerresante! И будете молодчинушкой. А если вас задело прям за душечку вашу, то говорите так: che emozione. Как видите, это тоже очень похоже! Но есть ещё много-много словечек, которыми вы можете описать интересующий вас предметик, ведь всё зависит от того, как именно он вас заинтересовал! Развлёк? Заставил призадуматься в вашей умненькой головушке? Хотите знать, что внутри, разгадать загадочку? Ах, дитятко моё, да ведь у вас настоящий талантец! И сколько природного интересика к самым обычным вещицам, на которые всякие остолопики не обращают ни малейшего вниманьица. Я очарован, абсолютно очарован, моё сердчеко разбито и трепещет! — Монтанарри ударил ладошкой поверх пальто с левой стороны.
Как у этого пончика хватало дыхания произносить столько фраз без остановки, наука умалчивала, но сеньор мог вещать, и вещать, и вещать. Ничего существенного, впрочем, не рассказывая.
— Ах, дорогая моя Тинелла, вы ведь осчастливите растерянного путничка своими удивительнейшими вопросиками? Ведь я могу рассказать вам о Мальябеки! И о Флоренции. И о его грандиознейшей библиотечечке! А вы знаете, что совсем недавненько в собрании этого загадочнейшего и учёнейшего сеньора одна моя знакомая разыскала занятнейшую книжку, в которой рисовал самый настоящий индеец, которые всё ещё прячутся где-то в лесочках, размалёванные и с пёрышками в... хм... волосёнках? Ведь мы встретимся с вами, встретимся, дайте же мне надеждочку, иначе мне не выжить — ведь Гульельмуччо постигло такое горюшко, а он не даёт мне, стариннейшему дружочку, помочь ему! Страданьице, мученьице, горюшко!

Но в это время чета Карлейлов двинулась к выходу из скорбного места, Монтанарри оглянулся на них, а потом очень ловко и даже для своей комплекции изящно раскланялся, поцеловал прекраснейшей Тинелле ручку и обещал быть у неё на следующий денёчек, как будто его уже пригласили. Удалился он тоже очень споро, не прекращая причитать над несчастненьким Рикордетто. Лорд Карлейл был, вероятно, вне себя от счастья.

А Фенимору казалось, что перед глазами у него танцуют какие-то розовые крапочки, и когда он предложил пройти к его экипажику, чтобы отправиться домоюшки... очень хотелось влепить самому себе пощёчину, как если нужно быстро протрезветь.

[AVA]http://s1.uploads.ru/vD95J.jpg[/AVA]
[NIC]Tomasso Montanarri[/NIC]

Отредактировано M.O. Fenimore (2017-07-26 23:57:17)

+2

38

Ну разумеется в ответ на столь детальное и вдумчивое разъяснение с пояснениями, леди Элизабет ответила:
- Che emozione, -  в голосе её, правда эмоций не прибавилось, но взгляд, обращенный на профессора Монтанарри стал внимательным, и пожалуй даже неприлично пристальным.
Мышление миссис Мюррей словно маленький ребенок, которому дали четыре кубика, покрутило их все и сложило ещё один вариант, который так же был озвучен, но теперь казалось, что произносимое слово, женщина  пробует на вкус, как человек, которому впервые предложили отведать маслину.
- Сhe interesante, - исходное слово было мысленно раздето до созвучного в обоих языках корня, дополнено итальянскими суффиксом и окончанием и медленно,  вдумчиво, прочувствованно  произнесено с несколько утрированным проговариванием  "р", чтобы звучало именно так, как было услышано.
"Мольто"  Элизабет в данной ситуации сочла явным излишеством. Слово это было ей знакомо, как любому музыканту волей не волей знающему пару десятков терминов, неизбежно встречающихся в партитурах. И без "мольто" профессор Монтанарри стоил того, чтобы согласно кивнуть в ответ на высказанное им намерение наведаться в гости.
- Завтра после двух часов, - только и успела уточнить женщина, как новый знакомец счел, что сказано достаточно, и бодро попрощался.

Выражение лиц обоих мужчин, присутствовавших при всей этой беседе было для миссис Мюррей непонятным. Она хотела уже поинтересоваться, хорошо ли себя чувствует мистер Френсис и не потерял ли чего на кладбище мистер Фенимор, но сделала вдох, выдох, напомнила себе, что даже эти двум джентльменам свойственны некоторые чувства, которых не бывает у неё. И эти чувства, эти emozioni  леди Элизабет совершенно не интересовали.
Ей часто приходилось выслушивать, что она своими словами, а иногда - что вообще странно - не сказанным обижала людей. И огорчать мистера Френсиса и мистера Фенимора она не хотела, даже случайно, а потому решила, что будет правильно пригласить их тоже. Вечером.

На том и раскланялись.

Уже в экипаже, мысленно сетуя на тряску, Сидни вернулся к прерванному разговору о важном.
- Мне не даёт покоя эта мрачная история с бедным Дикки, - вздохнул он, с трудом сдержавшись, чтобы не сказать "бедненьким", - и я опасаюсь, что убийца, кто бы он ни был, может выяснить нашу причастность к предмету, за которым охотилась та троица в музее. Благо, они в тюрьме, но ведь и заключенным разрешены свидания с посетителями. Боюсь, что убийца уже убедился, что жезла у Карлейла не было. Возможно это сказал сам Ричард перед  тем, как... Меня смущает это место, где его нашли. Зачем, скажите, посетителю  заведения вроде "Белого кита", джентльмену, выходить на лестницу, которая ведет только в подвал, потому что дверь на улицу давно заложена камнем? Только если  там, в стороне от посторонних должна состояться беседа...
Он перевел дыхание и задал вопрос,  к которому и подводил всеми этими рассуждениями:
- Почему убийца не попытался отыскать жезл в доме  лорда Карлейла? Я, признаться, думал, что через день или два мы услышим, что в Карлейл-хаусе  побывали воры и не удивился бы, если бы они посетили только комнаты Ричарда.

Отредактировано Sidney Francys (2017-07-27 14:31:14)

+2

39

Любая тряска была, по мнению Фенимора лучше, чем если тебе кушают мозги серебряной ложкой. Метафорически, разумеется. Следовало придумать какой-то способ вычленять фактуальную информацию из того, что говорил профессор Монтанарри, и следить за ходом его мысли, не поддаваясь на всевозможные уловки и ужимки толстяка. И в этом деле Фенимор куда больше полагался на врождённые таланты леди Элизабет, нежели на собственную дедукцию.
Зато знакомство с итальянцем состоялось без усилий с его стороны — и это могло настораживать. Потому что зачем этому итальянцу отправляться в Англию, если они с лордом Карлейлом вроде как недавно виделись? Закрывая дверцу экипажа, Фенимор вспомнил улыбчивое и воодушевлённое лицо профессора и сказал себе, что он уже неюный параноик.

— Инспектор Бредфорд сообщил, что та троица — иностранцы и едва объясняются по-английски, — заметил Фенимор в ответ на опасения в разоблачении. — Поэтому я сильно сомневаюсь, что они знают, к-кто мы такие. А даже если и опишут? Шляп мы не снимали, отличительных черт вроде деревянной ноги или шрама на пол-лица не имеем, так что опознавать не по чем. Разве что нас не узнали по г-голосу, но тогда убийце придётся опросить служащих музея, а для этого нужно время и полномочия.
Сейчас, в тишине, Фенимор пребывал в крайне благодушном настроении, предвкушая разгадку тайны жезла. Отвлекаться на подозрения, которые, как он был уверен, являлись абсолютно беспочвенными и годились разве что для поддержания тонуса и шутки.
— Вы ведь сами г-говорили, что Ричард К-карлейл был человеком легкомысленным и не принимал особенного участия в отцовских изысканиях. Если К-карлейл старший провёз некую ценную вещицу незаконно, то вряд ли он сообщил об этом младшему сыну. К-к тому же, убийство Ричарда может быть не связано с жезлом никоим образом. Знаете, мистер Френсис, совпадения — это слишком заманчиво, — Фенимор покачал головой и замолчал на несколько минут, отвернувшись к окну.

— Давайте сначала выясним, что же такое этот жезл, а после подумаем, для чего он предназначался и к-как с ним связано семейство К-карлейлов, — предложил Фенимор, когда экипаж уже подъезжал к его дому.

Проведя гостя в уже знакомую ему библиотеку, Фенимор вручил тому раскрытую тетрадь с собственными заметками о значении оккультной колоды и коротко пересказал содержание двух посланий, которые продемонстрировал ему лорд Карлейл-старший, но присовокуплять к двум картам третью, с которой был найден покойный, не стал. Хотя и существовал же расклад Таро на три карты.
Тетрадь была раскрыта на странице, посвящённой Папессе: Фенимор хотел подчеркнуть тот факт, что этот Аркан может символизировать египетскую богиню Изиду и одновременно отвлечь внимание приятеля от своего стола, а именно от расположения тайника, из которого он извлёк кожаный футляр.

— Когда я производил замеры, — сказал Фенимор, передавая жезл мистеру Френсису, — то выяснил, что верхняя и нижняя части не монолитны с основой. Рога вращаются по часовой стрелке, а вот изножьем я не занимался.

+2

40

Вчитываясь в записи приятеля, Сидни невольно вспоминал подслушанный разговор в столовой это дома, и мисс Сибилл Элеонору Фенимор, чей звонкий голосок он слышал, и то как ловко и безжалостно это любопытное дитя фехтовало вопросами, избрав своей жертвой несчастного старика Карлейла.
Вывод для себя он сделал однозначный: «при личной встрече ребенку не улыбаться, в разговоры не вступать, отвечать односложно, дабы убить детское любопытство в зародыше».
Но потихоньку записи мистера Фенимора его увлекли.  Так и хотелось  иногда спросить автора заметок и рассуждений, это он сам пришёл к таким выводам или списал из талмудика по Таро.  А потом чурануться и сосредоточиться, дабы не позволить  себе даже мысленно уподобляться этому чёртову Туринскому профессору.
Признаться в записях о Таро Сидни понял, что ничего не понял. В гадания он не верил, а в оккультизму относился так же, как к вере в бога и женскую верность.  Один день верил, другой - не верил. Зависело это обычно от собеседников и настроения самого мистера Френсиса, который развлечения ради баловался выстраиванием линии защиты того предмета беседы,  который подвергался насмешкам или порицанию со стороны большинства собравшихся. 
- Ну, так давайте откроем его и разберемся с основанием! – воскликнул он, как раз прочитав, что жезл в руках папессы был  сходен с тем, который они нашли в чучеле обезьяны.
Заметив блеск золота в руках Фенимора, Сидни подошел,  держа в руке тетрадь, и его нетерпение вылилось в тихий, нервный упрёк по пробелам в информации:
- Вы кстати ничего не говорите о предполагаемом возрасте этой вещи. Как думаете, этот жезл действительно  древнеегипетский, или его сделали уже в наше время? Мало ли теперь масонов и фанатиков.
Сам  мистер Френсис судить не взялся бы,  вполне допуская мысль, что предыдущий владелец жезла мог просто хорошо вычистить его и отполировать.
Ему встречались ценители старины,  державшие в доме старинные бронзовые вещицы,  с которых была устранена вся зелень и вычищена чернота в углублениях, от чего фигурки каких-нибудь рококйных амурчиков теряли всё очарование и смотрелись откровенно дёшево.  Видел он и старинные серебряные сервизы вычищенные столь же старательно особенно если доводилось бывать в домах нуворишей – выскочек, которые быть может и позволили то себе приобрести единственную антикварную вещь, чтобы выставить её на показ и хвастаться, да и ту изувечили,  лишив благородной патины во имя чистоты.
Да что далеко ходить… их общая с мистером  Фенимором знакомая поступила точно так же с серебряными подсвечниками XVII столетия, отдав те в чистку.  Благо леди Элизабет удалось все же уговорить  доверить сверкающие подсвечники ювелиру, чтобы он искусственно зачернил рельефные части. Зачем – Элизабет так  и не поняла. Просто поверила, что «так надо».

Отредактировано Sidney Francys (2017-07-28 11:10:41)

+2

41

— Сомневаюсь, что он вообще египетский, — Фенимор перевернул жезл рогами вниз и продемонстрировал то, что он называл изножьем. — Вот такие элементы они бы не стали делать — даже с очень большого перепою.
Полную цитату из Горация и её контекст Фенимор, кстати, нашёл. А вот предположение мистера Френсиса о «масонах и фанатиках» зацепили какую-то мысль, связанную с цитатами и контекстами — правда, что за она, Фенимору понять так и не удалось. Ох уж эти ушедшие в подкорку знания!

— Навершие подвижно, это правда, но ход его чрезывачайно затруднителен: в одиночку мне не удалось его снять, — «покаянно» признался Фенимор, опустив тот факт, что не очень-то и старался. — Предлагаю следующее: беритесь за рога и крутите их по часовой стрелке, а я буду крутить основание против часовой стрелки. Таким образом, мы объединим усилия и успешно справимся с задачей, неподсильной одному человеку!
Потому что ну в самом деле. Вдруг там кислота? Фенимор где-то читал, что ушлые египтяне защищали так гробницы своих царей. Правда, что он станет делать, окажись внутри жезла разъедающая всё и вся жидкость, было неизвестно. А простая мысль о том, что будь внутри кислота, металл бы, скорее всего, повредился, ему и в голову не приходила.
Рога поддались. Сначала неохотно, неторопливо, почти сонно. Но через два проворота дело пошло спорее, и вот, через несколько минут, тайна открылась. Никакой кислоты не брызнуло, змея не вылезла, небо не упало на землю, и Фенимор успокоился. В отличие от своего приятеля, он-то во всякие тайны и загадки не то, чтобы совсем уж верил — пришлось повидать за свою карьеру немало фальсификаций, но уверен был в ином: дыма без огня не бывает. Никогда.

Фенимор оглянулся в поисках посудины, которую можно бы использовать для эксперимента, и решил, что металлическое блюдо, обычно полное воды и используемое для увлажнения воздуха, вполне подойдёт — тем более, что вся жидкость уже испарилась. Держа открытый жезл в левой руке, он водрузил мелкий тазик на письменный стол и аккуратно перевернул жезл над ним. Бэнц, бэнц, бэнц. Четыре небольших предмета, едва превышающие дюйм, вывалились на дно тарелки, а вслед за ними высыпалось нечто невразумительное — в форме сердечек.
Про «изножье» Фенимор и думать забыл, наклонившись над находкой. С сердечками из — на вид — жжёного сахара он решил разобраться позже, потому что это очевидно новое образование. А вот эти четыре штуковины представляли больший интерес.
Штуковины походили то ли на звёзды, то ли на солнца. У каждой было по семь вытянутых лучей, напоминавших лепестки какого-то полевого цветка и сходившихся в округлой сердцевине. И выполнены они были из того же материала, что и жезл. Фенимор нахмурился. Потом вскинул брови, как он это любил делать. И, наконец, от души треснул себя по лбу, обозначая, видимо, собственную недогадливость. Господин частный детектив вспомнил, где он видел почти идентичный символ: да в Британском же музее! Звёзды-солнца, хоть и различались слегка формой лучей и их длиной относительно друг друга, явно повторяли семиконечную звезду с диадемы жреца бога Сераписа, чей портрет — автор неизвестен, но датируется серединой II века н.э. — могли увидеть все желающие в одном из залов экспозиции.
После такого открытия Фенимор успокоился за сохранность своей жизни и поверил, что эти звёзды — не орудия убийства незадачливых охотников за древностями и богатством, а нечто иное. Тем более, если приглядеться, на звёздах-солнцах была видна гравировка в виде букв латинского алфавита. В изрядном волнении Фенимор нашарил на столе луппу и её рукоятью перевернул все звёзды так, чтобы можно было прочесть буквы.

Слова находились на лепестках и читать их предполагалось по часовой стрелке. Надписи были неодинаковой длины: в одной звезде на лепестке-луче размещалось по два слова, но другой — два лепестка не несли никаких знаков. Фраза была явно разбита на фрагменты, потому что начало её было нетрудно отыскать: это было местоимение. А вот дальнейший порядок следования частей длинного предложения оставался загадкой. Итак, на звёздах было следующее:
1. Hoc pacto — Serapidis Oraculum — circa ea — quae — terrae — cultum — concernebant;
2. Hori — circa ea — quae — bona — corporis — et — animae;
3. Isidis — circa ea — quae — aut Nilum — aut foecunditatem — concernebant — consulebatur;
4. Anubidis — circa ea — quae — Scientias.
Фенимор потёр подбородок. Не то, чтобы он хорошо понимал латинский язык, но общий смысл слов был ясен. Помолчав ещё несколько минут и пожевав губами, он наконец озвучил свои мысли:
— Что я могу сказать вам, дружище? Насчёт масонов и фанатиков, боюсь, вы были правы. Взгляните: такие звёзды мне уже, да и вам, полагаю, приходилось видеть в том самом месте, откуда началось наше приключение. Я имею в виду Британский музей, разумеется. Подобные символы носили жрецы бога Сераписа — портрет одного из них выставлен для обозрения. Серапис, насколько мне известно, почитался в Г-греции мужем Изиды вместо Озириса... хотя звания её супруга удостаивался не он один. Что касается надписи... хм... здесь г-говорится о процессе научения человечества и получения божественного знания. Серапис просвещал по поводу сельского хозяйства. Г-гор наставлял в том... что хорошо для души и тела? Изида предвещала разливы Нила. Анубис обучал наукам. А что это такое, понятия не имею, — Фенимор подтолкнул рукоятью луппы одно из сердечек.

Он вышел из-за стола и начал прохаживаться по комнате, оставив мистера Френсиса наедине с загадочными предметами. Фенимор чувствовал раздражение, потому что загадка не разрешилась, а открыла лишь новый слой тайны, но ещё ему не давало покоя нечто, связанное с цитированием и контекстом. И с рукописью лорда Карлейла. Долина Нефилимов. Первое путешествие а Африку. Избежать опыта мадам Блаватской. Ну конечно! Фенимор хлопнул в ладоши и потёр руки. Он очевидно был доволен собой, ведь всё сходится!
— Вы помните, что лорд К-карлейл, к-когда рассказывал мне о своей рукописи, упомянул мадам Блаватскую и её мистический опыт? А ведь знаете, дружище, вы были отменно правы! Мистическим учителем мадам Блаватской и полковника Олкотта был не к-кто иной, как Серапис! И эта фраза... Мадам Блаватская считала... Вслед за к-кем-то... Дайте время — и я обязательно вспомню! Что статуя Сераписа — это те же серафимы или терафимы из храма Соломона! Ба! Да ведь это отец К-кирхер! Ну разумеется, Афанасий К-кирхер! Тот, к-который объяснил миражи! Им весьма увлекался сэр Томас Браун. И именно благодаря его исследованию мсье Шампольон смог расшифровать египетские иероглифы. Насколько я помню, он немец, но жизнь свою к-кончил в Риме. А что же он писал? Много чего писал, но самый значительный его труд — «Oedipus Aegyptiacus»! Звёзды никак не могут быть древними, ведь этот иезуит жил и творил в семнадцатом веке, а мы с вами, похоже, имеем дело с Теософским обществом, — Фенимор перевёл дыхание и, понизив голос, поделился своими подозрениями: — Если хотите знать, я думаю, что мадам Блаватская была тайным агентом. Вот только неясно, на к-кого работала. И вполне возможно, что жезл принадлежит к-кому-то из мистиков английской ложи. А вы сами г-говорили, что лорд К-карлейл увлекается всевозможными оккультными течениями.

Мысль о том, что звёзды могут существовать чуть ли не с того самого второго века нашей эры, а буквы на них — это уже новообразование и вообще шпаргалка какого-то любителя шарад, Фенимору тоже не пришла в голову. Да и не могла прийти, потому что он был до предела горд своими умопостроениями.

Отредактировано M.O. Fenimore (2017-07-28 12:02:53)

+2

42

Возражать мистеру Фенимору мистер Френсис и не думал. Золото – оно и есть злото, а если подделка, так еще лучше – целостность никак не увеличивает ценность золотой палки. А то, что разборная – замечательно вдвойне. Вот сейчас они с компаньоном по афере раскрутят эту штуковину,  и если окажется, что  «рога» и «копыто»  почти равновесны  середине, то можно будет обсудить вопрос дележа добычи и на этом успокоиться.  Сидни готов был даже смирить жадность и поступить, как истинный джентльмен, чьё сердце чуждо убогой меркантильности: забрать  две меньшие по размеру части, уступив трубку напарнику.
И хотя он спокойно принял факт относительной новизны золотой игрушки, увиденное заставило его присвистнуть:
- Резьба?!
Шаг резьбы был большим, а это могло значить, что рогатое навершие жезла вкрутили в полую трубку еще до рождения двух замечательных джентльменов. Или просто мастер, сработавший эту вещицу,  пожелал сделать именно так.
К сожалению, внутри не оказалось пригоршни мелких бриллиантов, как мечталось Сидни Френсису: лишь какие-то четыре звездочки и те - явно не золотые. Бронза, унылая тусклая бронза и… леденцы.
Отчего-то ему представилось, как  некто, засунувший эти звездочки внутрь трубки, потряс рукой и убедившись, что они выдают звуком своё присутствие решил  заполнить оставшееся пространство чем-нибудь, но то ли спешил и не имел возможности найти ничего подходящего,  то ли пожалел расстаться с носовым платком или не имел оного, но схватил  попавшуюся  на глаза коробочку с леденцами и высыпал, сколько вошло, в полую трубку, чтобы  основное её содержимое не звякало при движении и не выдало тайник в грудной клетке безвинно распотрошённого чучела.

Лупу Сидни изъял из пальцев увлеченного рассуждениями друга, чтобы в свою очередь рассмотреть гравировку и пожалуй мысленно воздал хвалу английскому образованию, потому что пришлось лишь поднапрячь память, чтобы  прочесть слова на лепестках.
- Занятно, - произнёс он,  не то характеризуя увиденное, не то реагируя на рассуждения Фенимора и сунул коричневое сердечко в рот.
Леденец как леденец – ничего особенного, с апельсиновым вкусом.
Примерно между рассказом о Томасе Брауне и обвинении мадам Блаватской в шпионаже, Сидни,  крутивший в пальцах одну звездочку,  раскусил очередной леденец с довольно громким хрустом и подхватил следующий.
Звездочки  имели отверстия с более плоской стороны, напоминавшие несложный фигурный паз, куда  можно  было бы вставить, к примеру, какое-нибудь крепление. Не ювелирного назначения, но, скажем для того, чтобы закрепить  украшение на стене или  дверце стола, или на другой поверхности, как основание для ручки.
- А я думаю, - серьезно произнес Сидни в ответ на сообщение приятеля, - что прятать бронзу в золоте мог бы только тот, кто уверен, что эти штуковины стоят гораздо дороже. Мне кажется, что жезл сам по себе не имеет иного значения, чем хранилище для нескольких отдельных предметов. Часть которых досталась их прошлому владельцу неповрежденной, а вот навершие… мне кажется это отливка, сделанная по слепку с оригинального элемента.  Без резьбы, разумеется. Возможно, оно было повреждено или же сделано из иного, не столь долговечного материала, как металл.  А грубость работы легко объяснить, если предположить, что слепок снимали с каменной модели. Как и маленькие каверны в поверхности, -  их Сидни обнаружил только что, положив звездочку и рассматривая под лупой рогатое «навершие».
- И, знаете, мой друг, - он печально взглянул на значительно поредевшую армию сердечек из жжёного сахара, - из всего этого я делаю два вывода: у нас в руках интересная головоломка. Шарада. И если уж бывший владелец упаковал её в золото, то насколько ценным может быть то, что мы найдем, если разгадаем её?
Сердечек из жженого сахара стало на одно меньше.
- И второй: Вы обратили внимание, что на каждой звезде повторяются слова  «circa ea   quae» ?  А если это – какое-то указание?  Вокруг? Около?  Кстати, попробуйте леденцы. Таких вы точно не купите в Лондоне - ни в аптеке ни в кондитерской лавке. Я не могу понять, то ли они сделаны на апельсиновом соке, то ли с добавлением померанцевой воды. 

Задумавшийся над повтором фрагмента «circa ea»  на всех звездах, Сидни  взял оставшуюся часть жезла и покрутил кольцо, обхватывавшее трубку перед   шаром на конце. Потом зажал  кольцо в одной руке и покрутил саму трубку,  дело сдвинулось, и с небольшим усилием он разъединил остатки жезла. На столе теперь лежали  предмет, напоминавший яблоко, которое уместилось бы в ладони, с торчащим из него штырём довольно интересной формы и кольцо.

Отредактировано Sidney Francys (2017-07-28 20:08:48)

+2

43

Фенимор бы куда охотнее поверил, что эти леденцы приготовлены с добавлением крысиного яда или средства для расстройства пищеварения. Или какого-то хитро замаскированного наркотика: вот попробует некий любопытствующий пять сердечек, а потом обнаружит, что жить без них не может ну никак. А сердечек-то больше нет! Зачем? Для того, чтобы некоторым находчивым господам, которые находят то, что кто-то старательно прятал, жизнь малиной не казалось. Ну, и в стратегических целях отвлечь, разумеется. А вот насколько фатально — вопрос открытый.

Фенимор привык думать, что личность «кому выгодно» объясняет всё в преступлении: мотивы, выгоды, способы. То есть, зачем, как и почему. Связать жезл и лорда Карлейла с последователями мадам Елены Блаватской казалось ему очень удачной идеей, но... ответы почему-то не приложились. Неудобно.
Зато мистер Френсис рассуждал о более «земных» и практических вещах. Несомненно, это были дедукции дилетанта, решил Фенимор, но новичкам всегда везёт: сам он не обратил никакого внимания на повторяющийся фрагмент в надписи, приняв его за грамматическую конструкцию и часть синтаксического параллелизма, который отец Кирхер использовал для украшения своего текста — и всего-то. Досадно!
— К-какое интересное замечание, — пробормотал Фенимор, наблюдая за процессом окончательного раскошмаривания жезла. И что вся эта история связана с расчленением целого на фрагменты? Сначала чучело, теперь этот скипетр. Тенденция портить произведения искусства, пусть и сомнительные произведения, совсем не вдохновляла. Потому что возникал вопрос: а дальше что придётся сделать? Снять минутную стрелку с часовой башни Вестминистерского аббатства?
— Надеюсь, что этот секрет представляет ценность не только для его владельца, — хмыкнул господин детектив, присматриваясь к новым деталям головоломки. — Обидно будет преодолеть столько затруднений, включая нам ещё не известные, и обнаружить в тайнике мумифицированную к-кошку.
Фенимор где-то читал, что египтяне хоронили своих мурлыкающих питомцев чуть ли не так же пышно, как людей.

Фенимор переводил взгляд с отверстий в звёздочках на непонятную штуку, которую мистер Френсис вытащил из жезла. Дверная ручка? Пресс для чего-то? Самый странный из существующих пестиков? А ступка для него спрятана в следующем месте? Взрывное устройство?
А вот по внутренней стороне кольца была выгравирована надпись с помощью непонятных букв — на деле же, греческих. Греческого, ни древнего, ни современного, Фенимор не понимал, а потому надпись для него не имела смысла. И это раздражало господина детектива ещё больше, но показывать раздражение он не хотел.

А написано было следующее: «И несказанные беды падут на злосчастный Египет». Строка из греческого гекзаметра, цитата из полумифических книг Сивиллы — из той, где пророчится судьба Чёрной Земли и говорится о страданиях богини Исиды и бога Сераписа. Богов, которые уходят в забвение.
Тот, кто решил, что в набор должна войти и эта строчка, руководствовался, во-первых, местонахождением таинственного оракула: подземелья Капитолия, то есть, подземелье храма. Во-вторых, любил рассказывать один исторический анекдот. Мол, когда власть царя Птолемея пошатнулась в Египте — и пошатнулась настолько, что он слетел с трона, то царь Птолемей обратился за помощью к Риму. Благородные римские мужи обратились за советом к собранию сивиллиной мудрости и вычитали там, что войско посылать в Египет не следует, но объявили своё решение чуть ли не государственной тайной, что не помешало одному из трибунов его обнародовать.
Тогда царь Птолемей обратился к сирийскому проконсулу — и тому показалось интереснее взять взятку, чем слушать предсказания, да ещё анонимные, да ещё истолкованные кем-то. Царя Птолемея посадили на его трон, но через три года началось сильнейшее наводнение. И за это римляне додумались судить трибуна, который выдал тайну: мол, кара небес.

— Значит, — Фенимор решил взять реванш и тоже сказать что-нибудь умное, — у нас есть четыре бога, фрагмент, к-который объединяет четыре элемента и вот это. Интересно, зачем тот, к-кто собрал эту г-головоломку оставил подсказки? Хм. Если же они указывают на тайник, то г-где он может быть расположен? Непонятно. Правда, из своего «африканского» путешествия лорд К-карлейл привёз не только нашего болезного знакомого с к-крыльями, но и к-картину итальянского мастера. Вы думаете, речь идёт о неком месте в Италии, связанном с египетскими богами и латынью? Или латынь — это всего лишь инструмент, более понятный нашему таинственному любителю шарад? Хотя и по-г-гречески он тоже понимает. Но это не сужает к-круг подозреваемых. И ещё одно. Чем бы мог являться вот этот предмет?
Фенимор кивнул на около-сферическое нечто. Яблоко Гесперид и источник вечной молодости?

Отредактировано M.O. Fenimore (2017-07-30 12:39:41)

+2

44

- Я тоже надеюсь, - кивнул Сидни. Хотел было сказать что-то, но перехватил взгляд друга и осекся.
Что-то его насторожило в выражении лица мистера Фенимора. Он выглядел так, как выглядят наставники,  ученики которых не оправдали ожиданий.  Решив, что сказал что-то не то, Сидни покаянно улыбнулся и счел за благо не повторять предложение попробовать леденцы.
Человек вон о высоком, о теософских обществах и египетских богах рассказывает, а ему леденцы суют. Чужие, хоть и апельсиновые.
Пока  мистер Фенимор  в своих размышлениях искал ответ на вопрос «зачем» и старался понять, что объединяет жезл, лорда Карлейла, Италию и латынь,  мистер Френсис раздумывал о вещах бренных и прозаических.
И все же отказался от мысли сворачивать беседу в сторону «поделить трофей и пусть  каждый поступает с доставшимся так, как сочтет нужным».  Ему куда больше нравилась идея разгадать шараду, но на свои навыки сфере отгадывания загадок Сидни не стал бы полагаться, даже случись ему одному  заполучить жезл и разобрать его.
Посидел бы, покрутил бы фрагменты в руках, и, если бы решил, что хочет понять, что всё это по отдельности и, тем более, в целом  значит, обратился бы за консультацией к  сведущему в подобных вещах человеку. Правда пришлось бы сочинять легенду и думать,  какую часть информации утаить от консультанта,  чтобы у господина умника не сложилась в голове целая картинка.

Но реальность была такова, что господин умник находился прямо перед мистером Френсисом, и с легкостью если не специалиста, то уверенного эрудита рассуждал о вещах для Сидни далеких и не слишком интересных. О тайных обществах Сидни Френсис знал не больше обычного светского болтуна, которому приходилось участвовать в беседах на самые разные темы. Но чтобы высказать свое мнение о трудах той же мадам Блаватской  - «любопытно, но утомительно» - или  озвучить мысль,  о том, не масонский ли перстень носит  судья Найтингейл, вовсе не обязательно читать труды мадам или разбираться в значениях масонских символов.

- Латынь и в наши дни – язык образованных людей, - осторожно и мягко произнес Сидни, - особенно тех, кто по роду деятельности связан с подобного рода древностями.  К тому же  и мне довелось учить его в колледже, и многим другим, думаю.  Но … - он заулыбался с весьма довольным видом, - помните, я как-то упоминал бывшего секретаря лорда Карлейла, который рассказывал мне о первом африканском вояже нашего несчастного приятеля?  И думаю, Вы тоже заметили, что лорд никогда не конкретизирует мест, где ему доводилось быть в Африке.  Джонатан рассказывал мне, что пребывание Карлейла в Александрии  было скорее развлекательным. Он поселился в гостинице и много времени проводил, встречаясь с разными людьми. Сделал несколько покупок, за одной из которых отлучался из города, оставив бедного Джонатана присматривать за номером и вещами.  А после они  отправились не домой, а в Италию, где Карлейл работал над своими черновиками,  заставляя бедолагу Джонатана переписывать  главы его «шедевра»  после незначительных изменений. Но что характерно,  вся доставляемая почта приходила из Александрии. Даже известие о смерти матери Джонатана дошло до него через несколько месяцев, что и положило начало  его недовольству службой у лорда Карлейла.
Сидни  перевел дыхание и закончил историю:
- Если второе путешествие Карлейла проходило по тому же маршруту, что и первое и почти год он провел в Риме, то, может быть… там есть что-то, что бы мы могли связать с Сераписом.  Я припоминаю, что читал о храме, который стоял там, но… разве могло что-то сохраниться по прошествии  почти двух тысячелетий?

+2

45

На самом деле Фенимор тоже знал не особенно много о тайных обществах: примерно раз в семнадцать меньше, чем ему хотелось. И не состоял ни в одном из них. Неудовлетворённое любопытство вкупе с уязвлённым тщеславием — ведь хочется щёлкать загадки, как орешки, а они, канальи, упорствуют в таинственности! — вызывало раздражение. Опять!
Будь «господин заумник» человеком чуть более ироничным и чуть менее самовлюблённым, посмеялся бы над собственным индюшатничеством и перестал бы раздувать хвост на манер павлина. Сам ведь любил говорить: сколько бы перьев ни было повтыкано в заднюю точку, курица — и есть курица, хоть с хохолком, хоть без него. Но смеяться над другими несложно, а смеяться над собой — искусство.
Куда проще недовольствовать, хоть и мысленно, по поводу своего чересчур практичного визави. Который, надо признать, вёл себя на редкость порядочно. И терпеливо.

Рассказ о вояже лорда Карлейла был очень кстати, потому что давал ответ на вопрос, что общего у ворона и письменного стола (кроме того, что они оба есть в творчестве Эдгара По) — то есть, каким образом связаны призрак Римской империи и божества долины Нила, те ещё бесплотные тени уже во времена владычества легионов, трибунов и латыни.
И тут бы господину заумнику выразить хотя бы одобрение обширными знакомствами и сведениями своего приятеля, но привычки — такое дело, на раз-два-три не переделаешь. Поэтому Фенимор вышел из-за стола, куда едва не уселся, но вспомнил о приличиях — и потому устроился в одном из кресел у разожжённого камина.
— Во всех старых и больших г-городах есть подземные этажи, — сказал он уже куда более благодушно, но всё ещё не избавившись от переливчатого хохолка. Метафорически, разумеется. — К-к тому же, с течением времени появляются к-культурные слои почвы: старые постройки к-как бы уходят под землю. В любом случае, к-как мне к-кажется, фундамент должен остаться. И подземелья.

Фенимор замолчал на несколько минут, следя за тем, как танцуют за каминной решёткой языки огня, и лицо его постепенно утратило неприятное выражение. Рабочая версия оформилась, ход дальнейшего поиска ответов был ясен. Жизнь, в общем-то, налаживалась.
— Сомневаюсь, что лорд К-карлейл изменит своим привычкам. Итак, он отправляется в Африку, но проводит к-куда больше времени в Риме, откуда привозит фривольную живопись и вот эту г-головоломку. Помещает жезл в чрево чучела обезьяны. Трое иностранцев пытаются выкрасть образину из музея, но им не удаётся. План нарушается. На следующий день лорд К-карлейл получает предостережение и требование вернуть или передать жезл к-к определённой дате, то есть, ему дают два дня. На второй день обнаруживается ещё одно послание. Надо заметить, что вся эта история почему-то слишком веселила старика, к-как будто он был доволен собой, к-как игрок, к-который удачно припрятал к-козырь в рукаве. В указанную дату ничего не происходит, но через два дня младшего сына лорда находят убитым при загадочных обстоятельствах. Знаете, дружище, по-моему, не стоит задаваться вопросом, что же произошло на самом деле, а лучше проследить судьбу храма Сераписа в Риме и разгадать г-головоломку самостоятельно, раз уж вокруг неё столько шума, — заключил Фенимор.
Про себя он уже решил, что старик Карлейл — член Теософского общества, а значит, иностранный шпион. Жезл ему передали римские собратья-оккультисты для транспортировки в Англию и, возможно, с целью укрыть его на время. Нет ведь способа спрятать вещь лучше, чем оставить её на виду! А у римских теософов или есть конкуренты на стороне, или внутри их общества, которые решили заполучить жезл в свои руки и использовать для собственных целей. Возможно, потому лорд Карлейл и был так доволен: ведь «конкуренты» остались с носом! Возможно, он решил, что краже помешали его сторонники. «Долина Нефилимов», за которую он так опасался вначале, могла представлять собой открытую шифровку...
Если только мистер Сидни Френсис не являлся чертовски хорошим агентом и не устроил всю эту авантюру, сговорившись с лордом Карлейлом. Ведь знаком с почтенным семейством он был достаточно, по мнению Фенимора, подробно.
Оставался ещё один вариант, который тоже нельзя было сбрасывать со счетов: господин заумник от своего заумства повредился рассудком, пребывал в изменённом состоянии сознания или ещё нечто в таком роде.

В общем и целом, версия была. И это было хорошо. И что делать дальше, вполне понятно.
— Видимо, нам предстоит оправдать членство в нашем клубе и отправиться в самостоятельное путешествие. К-которое должно быть устроено в высшей степени... хм... к-конфиденциально. Но для реализации подобной затеи нам потребуется помощь леди Элизабет и, собственно, «леди Элизабет», вы не находите? — после Фенимор предложил придать жезлу первоначальную форму, но пустоты заполнить менее экстравагантным способом.
Кроме того, джентльменам предстояло ещё договориться, что именно рассказать своей общей знакомой. Да и умственные труды, которым предшествовала скорбная церемония, Фенимора весьма утомили, а потому он предложил снова откупорить французский коньяк и помянуть-таки усопшего, раз в Карлейл-холл они так и не явились.

+2

46

18.11.1890

Леди Элизабет - белокурая и невзрачная женщина, из-за безмятежного выражения лица казавшаяся  немного моложе своих лет, неспешно шла по палубе своей яхты и рассматривала  очертания испанского города, мимо которого проходила та "Леди Элизабет", которая и являлась яхтой -трехпалубным пароходным корабликом с командой в сотню человек  и ни больше, ни меньше, как свадебным подарком мистера Мюррея своей жене. Подарок этот достроили всего год назад, а отделку и меблировку помещений завершили месяца за три до описываемых событий, и миссис Мюррей еще не приходилось выходить в море, хотя она и подумывала о путешествии. Но никак не могла решить, куда же ей хочется.

Просто потому что не хотелось никуда. Ей было спокойно дома, в обществе компаньонки и двух племянниц,  немногочисленных друзей и своего светского зоопарка. Личности, составлявшие этот "зоопарк" вероятно, оскорбились бы, знай они, как к ним относится гостеприимная хозяйка, но даже медиумы, устраивавшие скучные спиритические сеансы на приёмах у миссис Мюррей, не догадались прочесть её мысли.
А молчать она научилась давно.
Денёк выдался ясный и на палубе, несмотря на ветер, собрались, пожалуй, почти все, кто сопровождал миссис Мюррей в этом круизе. До слуха молодой женщины доносились реплики племянниц и двух кавалеров, оказывавших им знаки внимания, но их восторгов от обозревания берегового пейзажа Элизабет не понимала и просто смотрела на то, чем прочие любовались.

Две девушки, если разобраться в степени их родства с миссис Мюррей, приходились друг другу кузинами и обе  были внучатыми племянницами покойного мистера Мюррея. Финансовое положение их семей было довольно печально и девушки вынуждены были сами зарабатывать себе на жизнь, пойдя в гувернантки. На дядино участие надеяться им не приходилось. Но вот его вдова пообещала каждой приданное с условием, что обе выйдут замуж за приличных молодых людей и пригласила девушек жить у неё. Замуж  племянницы отчего-то не спешили и по-своему привязались к Лиззи, хотя ей они были скучны, а она вызывала у них жалость.

Последнюю неделю стала прослеживаться взаимосвязь между присутствием мисс Милтон и мисс Уорвик и отсутствием именно в той части судна мистера Фенимора и мистера Френсиса. Занятно было и то, что присутствие  этих двух джентльменов где-либо прямо-таки притягивало в ту часть корабля двух девиц. В относительной безопасности джентльмены были только в своих каютах, находившихся, к слову, друг против друга. А справа от каюты мистера Френсиса располагалась  каюта мистера Монтанарри, сделавшегося  постоянным гостем в доме миссис Мюррей с первого же визита к ней и теперь, в числе  почти двух десятков друзей, приятелей и просто знакомых совершавшего круиз в прибрежных водах. Прочих же господ и дам, собравшихся на борту "Леди Элизабет" объединяло три вещи: они были обеспечены,  они любили играть в карты и почти все они были друзьями мистера Френсиса.
Сидни, занимавшийся организацией путешествия, обнаружил, что совершенно невозможно взять и просто отправиться в Италию, не превратив яхту в игорный клуб. Под конец, когда уже закончились все приготовления к путешествию, появились господа, которых привлекла возможность игры с крупными ставками в приятной обстановке и, представленные миссис Мюррей они были милостиво причислены ею к "зоопарку", получив дозволение присоединиться к круизу.

Сама Элизабет к игре присоединялась редко, но любила наблюдать за тем, как играли другие. А уличённые ею в мошенничестве гости покинули судно еще в Гавре. Почти каждый день она находила час или больше для своего нового знакомого, не понимая, правда, почему друзья не разделяют её мнения о профессоре  Монтанарри.
- Не понимаю, - проговорила она, обращаясь к итальянцу, когда очертания покинутой Ла-Коруньи скрылись из виду, - зачем мы потратили четыре дня на остановку? Мне было... - она произнесла одно из самых нелюбимых своих слов, - скучно.  Если бы не мистер Фенимор, я и вовсе не смогла бы объясняться с таможенниками.
Сама процедура осмотра корабля миссис Мюррей не возмутила и осталась в области "так надо", но теперь она предвидела повторение досмотров при следующих остановках и волновалась только о том, что будет не в состоянии что-либо понять. Конечно, капитан судна,  мистер Фенимор и мистер Монтанарри смогут перевести для неё вопросы и перевести для иностранцев её ответы. Но недавний опыт прободного общения вызвал у Элизабет обострение чувства собственной ущербности, и это чувство еще не прошло окончательно.
- А еще, - она сочла уместным поделиться с Томассо Монтанарри своими впечатлениями, что дозволяла только в общении с близкими людьми, - не могу сформировать окончательное мнение о том, правильно ли то, что "Леди Элизабет" превратилась в казино, или это совсем нехорошо и ... непристойно.
[AVA]http://sa.uploads.ru/CljdR.jpg[/AVA]
[NIC]Elizabeth Murray[/NIC]

Отредактировано Sidney Francys (2017-08-01 05:55:37)

+2

47

А вышеупомянутый мистер Монтанарри блаженствовал.

Он потрудился разработать коварный планчик по очарованию «малышки Тинеллы» и заработал в её хорошеньких глазках репутацию честненького человечка, который никогда, вот прямо никогдушеньки, не жульничал. В картишки. Да и кормила миссис Мюррей своих гостей очень даже неплохо: лелеемое пузико туринского профессора осталось довольно.
Кульминацией этого планчика стало комфортное и весёленькое пушетествийце домоюшки, в Италию. Монтанарри терпеть не мог всякие там вояжики и переездушки именно потому, что они отнимали его драгоценнейшее времечко. А тут очень здорово получилось совместить приятное с полезным.
Но перед тем, как позволить непоседливому толстяку продолжить осуществлять свои планы — теперь уже секретную их часть, необходимо понять, кто же такой синьор Томассо Монтанарри.

Итак, синьор Томассо Монтанарри родился 22 июля 1833 года в Турине, в городе с золотым быком на гербе, в столице сначала могущественного Савойского дома. Турин называли колыбелью свободы Италии, средиземноморским Парижем и городом магов. Для Тома он всегда был и остался городом, в котором открыли первый Египетский музей. Но это потом. 
Семейство Монтанарри было... обширным. И таким осталось. Отец Томассо, синьор Арриго, был шеф-поваром в одном из фешенебельных рестораций, где любила обедать обеспеченная публика. Мать, синьора Кьяра, вышивала золотом. Пятеро братьев и три сестры кто страдал, кто предавался гедонизму — то есть, одни учились, вторые слоны слоняли.
История — официальная — у Томассо Монтанарри прозрачна донельзя. Поступил в Туринский университет, увлёкся литературой и языком Римской империи. Чтобы понять гордых легионеров, вчитался в их учителей и просветителей — эллинов. А там и до Египта рукой подать. В общем, занимался древностью письменной — и всем тем, где эта древность упоминалась.
Работал на благо науки. Стал профессором не только своего университета, но и во Флоренции, Болонье и Павии. Немало сделал для уже упомянутого Египетского музея. Состоял в переписке со многими значительными людьми своего времени — например, с Кардуччи. И очень охотно читал лекции везде, куда его приглашали, хотя и не любил выезжать за пределы своего города. Но во благо науки — чего ни сделаешь во благо науки!
Ещё синьор Монтанарри любил рассказывать о своём пламенном участии в Рисоджирменто. Участие это состояло в проповедовании концепции этинкархии и... гуманитарной поддержке. Побывал в Александрии всего раз, не распространялся об этом путешествии. Женился на очень примечательной даме по имени Роксана.

А вот неофициальная историйка, то, что Тома никомушеньки не рассказывал в своей балаболистой манере, — это любопытненько. Во-первых, знакомство с синьором Дроветти, а это был увлечённый авантюристишка, снабжавший чёрненький рыночек Европушки всякими занимательнейшими штуковинками. Во-вторых, Тома изрядно насобачился торговаться: это становилось объективненьким фактиком, как только он собирался сделать самую малюсенькую покупочку. И ещё он очень точно умел оценить возраст и ценность вещички. И степень её драгоценности.
И в-третьих, в личном домике Тома содержалась занимательная коллекция бюстов и изображений Александра Македонского. В разных видах, позах и качествах. А его моднейший автомобильчик звался гордо: Буцефал.

Но вернёмся на палубу «леди Элизабет», к крошке Тинелле. Которая так очаровательно интересовалась нравишками, царящими в её плавучем палаццо. Тома как раз находился рядышком с хозяюшкой и увлечённо разглядывал её гордый профиль.
— Что вы, моя драгоценнейшая дорогуша! — всплеснул он пухлыми ладошками. — Любой вояжик должен сопровождаться развлеченьицами! А картишки хорошо сближают почтенную публику, вы же сами наблюдаете, милочка. У ваших гостеек всегда есть темочка для разговорика и общее дельце, вам не нужно каждый час морочить вашу светлую головушку мыслишечками о том, чем же занять пассажириков. К тому же, наш гордейший кораблик ведёт себя очень, очень пристойно! Мы не устраиваем на верхней палубке громких праздничков, да мы ведь не взяли с собой оркестрик! Мы не бросаем за бортик бутылочки и — ха-ха! — надоевших человечков. А потому не печальтесь, дружочек мой! И думать забудьте про глупейших служащих, они просто недостойны говорить с вами напрямую, лишены редкостнейшего удовольствийка.
Тома с наслаждением потянулся, подняв ручонки вверх. Довольно крякнул и подумал, что через часок уже неплохо будет перекусить. Пообильнее так перекусить, а то ведь режимчик питаньица нарушать — ни-ни!
— И послушайте, дружочек мой Тинелла. Если вы хотите всё же осчастливить бедолажечек и поговорить с ними разговорчики лично, то ведь вы обратились ровно по адресочку! Да я ведь проффесор! Знаете, сколько неучей я уже обучил? Нерадивых студентиков? Если вы захотите уметь объясниться, я с радостью научу вас парфе нужнейших фразочек и любопытнейших словечек. Только прошу вас, не грустите, душа моя! Иначе моё сердечко остановится, ведь когда вы невеселы, и я печалькаюсь!

[NIC]Tomasso Montanarri[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/wemn4.jpg[/AVA]

+2

48

- Оркестр потребовал бы совершенно неоправданных расходов на оплату услуг музыкантов, - совершенно серьёзно пояснила миссис Мюррей, - а присутствие лишних людей, в чьей пользе я не уверена, меня тяготит. Люди же, недостаточно развитые, чтобы заниматься чем-либо кроме музыки, мне думается, совершенно бесполезны в человеческом обществе.
Про писателей, поэтов и актеров Элизабет сочла благоразумным и вовсе промолчать, благо разговор их и не касался.  Все беседы с высококультурными представителями лондонского общества на темы, связанные с творчеством, Элизабет Мюррей оставляли в раздражённом недоумении, потому что собственные аргументы о бесполезности этой сферы человеческой культуры собственно самому человечеству, она полагала верными и убедительными, однако же собеседники только забавлялись её рассуждениями. А едва речь заходила о том, что не будь у людей потребности в "прекрасном", они не платили бы за билеты в театр и не покупали бы книг, аргументы у миссис Мюррей иссякали.
Однако профессор, ко всем его достоинствам, оказался еще и способен прослеживать логику развития беседы буквально с первой фразы собеседника, что самой Элизабет удавалось крайне редко, но сейчас было оценено по достоинству.
Среди достоинств мистера Монтанарри этот талант превосходила разве только способность держать в уме шахматную партию, что до их знакомства, Элизабет полагала только своей способностью, но пока она даже не думала, какому из возможных ходов отдать предпочтение.
По сути мысленная игра в шахматы сводилась к просчитыванию развития событий на черно-белой доске в зависимости от того или иного хода, и чудесно занимало время и внимание миссис Мюррей, дополняя приятным фоном раздумий дела более актуальные.
- Я хочу, - просто сказала Элизабет и повернула лицо к мистеру Монтанарри, - но предвижу одну сложность. У нас нет учебника, а это в конечном счете сведётся к тому, что обучение моё будет отнимать у вас много времени, которое, будь у меня учебники, я смогла бы потратить на самостоятельные занятия и чтение.

За внешним спокойствием миссис Мюррей сейчас разыгрывалась настоящая драма,  описание которой свелось бы к нагромождению возможных в прошлом, но не сделанных действий и решений.  Сколько времени потратит Монтаннарри, занявшись её обучением, миссис Мюррей волновало куда меньше того, а не раздумает ли профессор заниматься через несколько дней. Она уже собиралась предложить ему плату за услуги, но вспомнила отповеди от своих друзей, полученные за подводные попытки.
Там, конечно, ситуации были иные. И если разобраться, то ничего общего с предложением Монтаннарри не имеющие, кроме пресловутого и крайне неудобного момента - опредленной приязни к человеку, который предлагал ей свои услуги явно не с целью получить за них вознаграждение. Как мистер Фенимор или мистер Френсис, или её племянницы, когда взялись помогать ей с каталогизированием библиотеки покойного мужа, хотя эта работа явно была им не по душе.
[AVA]http://sa.uploads.ru/CljdR.jpg[/AVA]
[NIC]Elizabeth Murray[/NIC]

+2

49

Монтанарри тактичненько промолчал, что господам аристикам, как правило, приходится уметь и кое-что ещё, кроме дудения в дудочку или пиликания на скрипочке, потому что искусствейко — это лотереюшка.
А мы всё-таки живём не в золотые времена расцвета полисов и эллинов, у которых поэт-больше-чем-поэт.

Бесхитростное согласие синьоринушки порядком повеселило Тома. Была бы корменька пониже — вывалился бы в водичку и пускал бы там пузырьки, аки дракончик Пыхалка. O sancta simplicitas! Да ежели бы все, кто хочет выучить какой-нибудь язычишку, полагались на учебнички и грамматикушки, то что же бы стало с нашей бедненькой планетушкой? Нет, нет и нет. Не-ту-шки. Если кто-то хочет научиться понимать фразочки и словечки, ничегошеньки его не остановит.
Даже перспектива индивидуального обучения у Томассо Монтанарри, м-да. Впрочем, юная барышня отличалась чрезвычайной устойчивостью речевых привычек: Тома не заметил в словах «малышки Тинеллы» ни одной уменьшительности. И это только подогревало его интерес! Потому что дама была ой непростая. Это раз.
А два было таково: на поминках по «бедненькому Рикардуччо» Тома задал миллион и один вопрос своему «дражайшему дружочку Гульельмуччо». Историйка с кражей чучелка из Британского музея привела итальянского профессора в восторженное настроеньице, которое было не вполне уместно посреди траурных лент и прикрытого чёрным тюлем портрета покойного. Хотя происшествие было весьма забавным. Сферически.
Если бы гостей попросили припомнить, то кто-нибудь бы точно рассказал, что Монтанарри позволил длать дражайшему дружочку крохотнюленькую советишку: не стоило ему торопыжиться. И являть свою феноменальную находочку на всеобщее обозреньице. Мало ли, кого жаба придушила. То есть, зависть толкнула на грешок.

— Помилуйте, душенька! — Монтанарри заулыбался всеми морщинками, поворачиваясь к хозяюшке пузиком. — Да зачем нам это занудство? В этих учебничках столько скучищи, что можно захворатушки! И за вашими хорошенькими ушками может начнут расти со скучищи этой кустистые мхи. Представляете, какой конфузик образуется? Учиться нужно не по этим умопостроеньицем кабинетненьких мыслителешек, а по памятничкам настоящей, живой, бурлящей речи!
Было очевидненько, что мистера Монтанарри, настоящего учёного, крайне задевали жалкие попытушки всяких там нести светлое-доброе-вечное, не спросясь у него. И не согласуясь с его гениальнейшей методкой. А именно, учить не грамматическим премудростям путём зубрёжечки, а в процессе общеньица. Правда, он ещё не додумался, как назвать своё гениальнейшее изобретеньице.
— А ваши музыкальнейшие ушки нужны нам для других занятиюшек! Поверьте мне, дорогуша, вы легчайше справитесь с новыми звучаньицами, а всё остальное поймёте по ходу занятиюшек. К тому же! Итальянский язык — это внучок бабушки латыньки. А ведь вы хорошенько знаете своей умнейшей головушкой, что римские военчики долгошенько ошивались на вашем дивном островке и порядком наследили своими словечками. И не спорьте, не спорьте, милочка! Вы скажете мне, что потом нагрянули французики. Так ведь французики говорят тоже на внучечке латыньки. Только на двоюродной. А для наших с вами плодотворнейших и интереснейших занятиек я возьму свою настольную книжку! И всё будет прекрасненько. Но скажите мне, синьоринушка, какое времечко будет для вас удобнее? Ведь у хозяюшки столько дел, столько заботушек!
[AVA]http://s1.uploads.ru/vs9br.jpg[/AVA]
[NIC]Tomasso Montanarri[/NIC]

+2

50

В светлую голову миссис Мюррей ни разу не приходила мысль, что работающие на неё люди, все – от горничных, служивших ей по пять лет, до нанятого в Ла-Корунье лоцмана, с которым она побеседовала накануне около двух часов, были бы счастливы, если бы хозяйка поменьше вникала в их дела.
Большая часть людей, с которыми миссис Мюррей имела дело, функционировали не просто плохо, а отвратительно, явно делая гораздо меньше, чем могли бы.
И исправить это не представлялось возможным.
Зато те, кто мог не только справляться с банальной обыденностью, но  при этом еще и думать, обучаться, делиться информацией или хотя бы показывать карточные фокусы, вызывали у леди Элизабет довольно хорошее впечатление.  Как, например, мистер Монтанарри, чей мозг явно со скуки проделывал определённую работу над словами,  так, чтобы преуменьшить всё, что можно, не искажая смысла собственных высказываний.  А еще нагружал речь обилием прилагательных и использовал сравнения, суть которых явно была непонятна его собеседнице.
Еще в отрочестве, понукаемая гувернанткой, нежно любившей романы Эмиля Золя и Жорж Санд и полагавшей отсутствие  каких-либо литературных вкусов у подопечной – возмутительно дурным тоном,  Элизабет попыталась  понять литературу, как направление человеческой деятельности, разбирая её на составляющие, достаточно понятные ей по отдельности. Она постигла даже тонкость и определенную гармонию силлабического стихосложения, однако же стихи несли недостаточно информации, а та, что в них содержалась, не имела совершенно никакой пользы. Как сравнение французского и английского языков по степеням человеческого родства.
- Право, - миссис Мюррей сочла уместным ответить на ту часть фразы мистера Монтаннари, которую поняла, -  я не думаю, что смогла бы понять мисс Уорвик, просто потому что понимаю мисс Милтон, если бы первая говорила только по-французски.  Хотя они кузины.
Но это всё не стоило того, чтобы заострять внимание. Так, мелочи, пыль бытия, тем более незначительные, что перед Элизабет стоял вопрос чрезвычайно важный – выбор времени для занятий.
И здесь она, раз уж собеседник сам дал ей полную свободу выбора, не высказав ни пожеланий, ни  предупреждений, решила так, как желало её любопытство:
- Два часа перед обедом и столько же после, - Элизабет сочла правильным  добавить что-нибудь вежливое,  - если Вам это удобно, мистер Монтанарри, - и осведомилась, - а какую книгу вы считаете своей настольной?

У самой Лиззи такой книги не было. Она перечитывала некоторые книги только в период острой и болезненной увлеченности образом Антонио Мальябеки, о котором узнала из рассказа одного из матушкиных гостей. Феноменальная память флорентийского библиотекаря так поразила четырнадцатилетнюю мисс Хейз, что она, при уверенном использовании собственной, ощутила себя недоразвитой, потому что цитировать книги построчно после разового прочтения всё же не умела.
[AVA]http://sa.uploads.ru/CljdR.jpg[/AVA]
[NIC]Elizabeth Murray[/NIC]

Отредактировано Sidney Francys (2017-08-02 22:37:14)

+3

51

Со скуки ли синьор Монтанарри превращал свою речь в орудие пытки? Да вот как сказать. И да, и нет. С одной стороны, ему, конечно, нравилось играть во всякие игрульки — упражняться в словотворчестве на ино-странненьких язычках, например. А с другой стороны — была и другая сторона. Сторонушечка!
Синьору Монтанарри очень нравилось, как у слушающих его речушки начинают глазёнки к переносёнке съезжаться. И ведь ничего такого не делает! И говорит вежливо, и на вопросики отвечает охотно — очень охотно! Упрекнуть не в чем. Формально. А к неформальной сторонушечке общения Монтанарри ни с кем не переходил, вот уж нетушки. Не пил на брудершафтик и не собирался.

— Огогошеньки! — профессор чуть не подпрыгнул на месте и прищёлкнул языком. — Да вы ответственно подходите к дельцу, милочка! Вижу, вижу ваш искреннейший интересик. И меня это радует, счастливит и восторжествует! Конечно, мне удобненько. Если удобненько вам. Ведь я ваш гость, ваше желаньице — это закончик!
Изрядненько погостив в доме своего дружочка Гульельмуччо, Тома выяснил, что этот самый дружочек очень любит наведаться к малышке Тинелле. Какого рода отношения связывают эту парочку, было ему неясно. Сначала он было подумал, что... а потом раздумал. Как только познакомился с Тинеллой поближе.
Дамочка, которую Тома сейчас изучал снизу вверх, щуря свои темнющие глазёнки то ли от солнышка, то ли от смешинок, ему нравилась. Это было честненько. Вот только не в том смысле. Малютка Тинелла была идеальным способом развлечься, потому что могла осознанно и долго поддерживать беседушку. И в перерывах между фразочками перекидываться ходочками на шахматной дощечке, не упуская нити разговорушки. Это было приятненько. А ещё давало место для манёвра.

Монтанарри присматривался ко всем гостям этой дамочки весьма и весьма внимательно, а особенно его интересовали два джентльмена, явно приходившиеся этой самой дамочке даже и дружочками. Джентльмены, с которыми он познакомился на похоронах Ричарда Карлейла. Интересовался, разумеется, потому, что они оба входили в ближний круг — самый ближний круг — хозяюшки. А она была дамочкой... необычной.
За игорным столом туринскому профессору сопутствовал успех почти всегда: проигрывал он только хозяюшке, если та соглашалась сыграть партийку.
— О! Вам обязательно понравится, милочка, — Монтанарри вернулся в исходное положение, отвернув пузико к корме. Вот так, в пол-оборота, смотреть на синьорину было интереснее. — Называется «История моей жизни». Банальненькое названьице, правда? Это всё чистоплюишки придумали. На самом деле там не жизни историйка, а побега из тюрьмишки. Зато чего стоит автор! Человечек такой разносторонненький! Умнейший! Писатель — и стишки писал, и в строчечку, и пьески. Переводил всякое. Что-то химичил, что-то алхимичил, вроде как знал секретики философского камушка. Знал закончики и умел обращаться с денежками, любил помнить всякое о прошлом. И пиликать на чём-то тоже умел. Но лучше всего он умел обращаться с прекрасными дамочками! Играл в картишки, дрался на дуэльках, вроде как даже подвизался в орденчик этих розенкрейцеров. Вы ведь уже догадались, о ком я, душа моя? О какой книжке? Ну, так я вам подскажу! Это мемуары Казановы. Джакомо Джироламо Казановы. Сегодня до обедика уже поздно приступать, а вот после обедика жду вас у себя, душа моя! Пойду готовиться!

Профессор отвесил какой-то чересчур кучерявый поклончик, явно копируя своего соотечественника. И укатился. Инструктировать личного слугу по имени Селевк, расставлять книжечки и раскладывать всякие бумажки.
А книжек у Тома было не просто много, а неприлично много. Самые отчаянные модницы на свои модненькие курортишки берут меньше платьицев, чем таскал за собой книжечек профессор Томассо Монтанарри. Постель была завалена книжками, бюро было завалено книжками, дорожные сундуки были тоже завалены книжками! Вряд ли ему стоило опасаться за конфиденциальность этих ценнейших знаний, потому что там не было ни одной книжки на английском, но Тома бдел. И считал, что лучше перебдеть.
[NIC]Tomasso Montanarri[/NIC]
[AVA]http://sd.uploads.ru/tqkeB.jpg[/AVA]

+3

52

Из рекомендации синьора Монтанарри синьору Казанове, миссис Мюррей поняла главное: Человек этот не являлся вымышленным персонажем, хотя прежде, слыша упоминания об этой персоне в чужих разговорах, она полагала Казанову  героем вымышленным, и, как следствие, нисколько не интересовалась им. Потому что пользы в знании о продукте чьего-то воображения чуть меньше, чем никакой.
Но вот истории людей реальных бывали весьма и весьма поучительны. Хотя будем честны: "Жизнь животных" Альфреда Брема и "Управление домашним хозяйством" миссис Битон - чтение куда более полезное и информативное, чем большинство биографий. Но за не имением иного "учебника", придётся довольствоваться и историей Джакомо Казановы.
- Побег из тюрьмы - это противозаконно, - сообщила она мистеру Монтанарри таким серьезным тоном,  что севшая, было, на парапет чайка подавилась пойманной рыбёшкой, - но, это полезно знать!
А вот касательно прочих достижений героя настольной книги Томассо Монтанарри Элизабет высказываться не стала, как и предаваться каким-либо мыслям о том, как же будут проходить обещанные занятия.
Ожидания - это Лиззи усвоила еще в юности - никогда не оправдываются, даже при самом благополучном развитии событий. Предусмотреть всё в областях, связанных с взаимодействием людей,  так же невозможно, и, если позволить себе смоделировать ситуацию заранее, то дальше придётся заниматься только тем, что учитывать появляющиеся несоответствия и пытаться понять их причины. А это, в конечном счете, приведёт к самому нелюбимому состоянию мисс Хейз – чувству беспомощности, отягощенному непониманием  «почему же так случилось».
И  ладно бы изначальные причины подобных страданий леди Элизабет были серьёзными – отнюдь. Не серьезнее уроков итальянского.

Ну а тот, кто не впадает в грех предощущения, получает заслуженную награду в виде удовольствия,  как от всего происходящего, так и от результатов.
И вот в назначенный час, миссис Мюррей постучалась в дверь каюты профессора Монтанарри.
Обилие книг её восхитило безмерно, и, не имей этот визит конкретной цели, миссис Мюррей без зазрения совести воспользовалась бы предложением, полученным от итальянца при первой их встрече – задавать вопросы.
Это он, конечно, сказал необдуманно, но за всё время знакомства с миссис Мюррей ни разу не жаловался на последствия.
- Мистер Монтанарри, - заговорила Элизабет, устроившись у письменного стола на массивном, тяжелом стуле с  резной спинкой, - а Вы можете высказать предположение о том, смогу ли я понимать италийцев, и быть понятой вашими соотечественниками ко времени окончания нашего путешествия? Если, разумеется, приложу достаточно усилий к изучению языка.
У неё хватило не такта, но понимания, что выражать вслух нетерпеливое желание  тотчас приступить к уроку, было бы крайне неприлично. Поэтому она предоставила мужчине самому развивать ситуацию, готовая внимать, запоминать и понимать хотя бы то, что удастся.
[AVA]http://sa.uploads.ru/CljdR.jpg[/AVA]
[NIC]Elizabeth Murray[/NIC]

Отредактировано Sidney Francys (2017-08-04 06:55:01)

+3

53

Монтанарри поджидал свою гостейку, расположившись в удобнейшем креслице, которое таскал с собой всюду, куда бы ни ездил. Креслице, которое стояло около торца письменного стола и возвышалось над всей обстановкой каюты на добрый локоть, было выполнено из какой-то редкой породы дерево и украшено на подлокотниках и ножках резными мордами львов. А то ж ведь после сытного обеда да по закону Архимеда...

Причин, по которым Тома предложил «малышке Тинелле» уроки итальяно-веро, было две. Во-первых, установления контакта ради. И это было почти очевидненько. А вот во второй он бы и не подумал кому-то признаться просто потому, что есть такие вещи, которые вербализировать незачем. Да и рассказывать долго... но мы никуда не торопимся. Так вот.
Томассо Монтанарри относился к легенде о Вавилонской башне и просхождении разных наречий со смесью такого иронического скепсиса и благоговения. Первое — потому что с точки зрения концепции эволюции, которая туринскому профессору импонировала, предположение о единовременном, необратимом и стремительном разъединении выглядело полным абсурдом. А второе — потому что Тома очаровывали все истории о башнях. И не только собственно-башнях. В понимании Тома башнями были и зиккураты, и пирамиды, и менгиры, и даже католические соборы. Одним словом, всё, что стремилось ввысь — величественно или тяжеловесно.
Но песня не о том. А об особенном отношении итальянца к языкам. И в особенности к моменту, когда незнакомые раньше слова обретают смысл — когда за бессмысленным набором звуков проступает значение, когда мозг становится способен вычленять из мелодического потока речи хотя бы радиксы. Тот самый момент, когда иноземный язык оживает для неофита, Тома считал почти божественным.
Как башни — или Башня. Скрещение.

В Александре III, прозванном Великим или Македонским, Тома привлекала мечта древнего полководца. Не военные заслуги — весьма неоднозначные, если встать на позицию гуманизма или той же гомонойи, а мечта — достигнуть края мира, заглянуть в сады небожителей и, возможно, с ними тем самым сравняться. Монтанарри не знал, как это объяснить, потому что не знал хорошенько, что такое Башня, но был уверен, что Александр искал именно её.
Возможно, Монтанарри хотел того же — ведь если начал свой путь к Башне, остановиться уже невозможно. Впрочем, в этом Тома тоже не собирался никому и никогда признаваться. А то ведь художника обидеть может всякий!

А читать по-итальянски можно научить за полчаса, особенно если учить такую серьёзную и ответственную синьорину. Монтанарри налил чайку, поставил перед юной леди блюдечко с пирожными и строго наказал кушать, потому что работа мыслишек в умненькой головушке поглощает много силушки. Не может же он заморить свою хозяюшку!
После, когда «малышка Тинелла» освоилась с правилами произношения и ударения, Тома предложил отвлечься от Казановы и развлечь своё вниманьице и памятушечку итальянскими забавами — пословичками и поговорушками. Разумеется, но уверил свою ученицу, что понимать и говорить она сможет — вот только не уточнил, в какой степени. Мелочишка же!
После того, как хозяюшка смогла бойко произнести «E' meglio morire sazio che digiuno», «Tutte le strade portano a Roma» и «Lasciate ogne speranza, voi ch'intrate», Тома выбрал несколько предложений из первой главы и на их примере стал объяснять значение определённого и неопределённого артикля, а также спряжения и употребления вспомогательных глаголов essere и avere. И посоветовал полюбопытствовать у мистера Фенимора, какая разница между испанскими ser и estar. После того, как были названы по-итальянски все предметы обстановки каюты, Тома объявил «малышку Тинеллу» редкостнейшей молодчинушкой, а занятие — оконченным.

Вот правда что в конце занятия ушлый итальянец потребовал плату. Партию в картишки на четверых. А то где это пропадают те два синьора, которые так заботились о милой Тинелле на кладбище?
Монтанарри решил, что присмотрелся к публике он уже более, чем достаточно, и пора приступать к более решительным действиям.

[AVA]http://sg.uploads.ru/tEFTI.jpg[/AVA]
[NIC]Tomasso Montanarri[/NIC]

+2

54

Итальянский с первых же озвученных профессором  Монтанарри правил покорил леди Элизабет своей удивительной правильностью и изящной поистине микеланджеловской последовательностью. Ничего лишнего. Никаких бесполезных за нечитаемостью букв,  среди которых даже немая «акка» была предельно функциональна и не лезла в строй сестер без надобности, а скромно указывала, что g  и с перед i  и e должны читаться как «г» и «к» а не как «дж» и «чи». Во всех прочих случаях эти буквы проявляли свою фонетическую исключительность не сложнее, чем в английском. Собственно после понимания этого нюанса остается уловить, когда s намерена звучать, как «з» и запомнить, что если ударение в слове ставится, в силу наследственности, не по правилам, это обычно указывается.  Поэтому и писать почему-потомуштное  «perché»  надо  с ударной черточкой сверху.
Остальное в искусстве чтения на итальянском – дело техники и внимания, совсем как в игре на фортепиано. Главное четко произносить гласные, не превращая  «il conto» в «il canto».
Смешно получится.
А быть смешной миссис Мюррей не хотела. Даже на уровне невинного обзывания каких-нибудь пизанцев горошинами.

Глагол essere,  при первом знакомстве, произвел на ученицу профессора Монтаннари самое приятное впечатление.  Был удобен, предельно функционален, ну а что спрягался,  наплевав на правила, так  ведь и to be ведет себя не лучше. Зато как хорошо смотрелись названия предметов в компании c'è и ci sono.
Особенно полтрона*, на которой восседал учитель.  На полноценный трон кресло всё же не тянуло, а вот на полтрона – как раз и по габаритам и по оформлению.
Avere, который по сумасбродству в спряжении не уступал  essere и не мог существовать в четырёх  вариантах без непроизносимой «акка» жадно хватал существительные с целью их присвоения себе, тебе и прочим, кому следует. Но стоило понять, что одинаково звучащие “ho”  и «о» на самом деле являются разными словами, как роль и значимость скромной «акки» становились очевидны даже тому, кто недооценил её поначалу.

Однако замечательному профессору пришлось всё же объяснить въедливой ученице и свой профессиональный статус в контексте их занятий  (профессоре это вам не маэстро какой-нибудь) и разницу между imparare  и studiare,  и почему определённый артикль женского рода  «la» один, а артиклей мужского рода два. Какая разница, как произносить lo studente  или il studente?  Ведь те же самые "st"  в начале феминной la stazione никакого исключительного почтения к себе не требуют.

Два часа пролетели незаметно и подарили мисс Элизабет редчайшее чувство полнейшего безмыслия в голове. Штиль. Тишина и покой. Чувство это было странным для мисс Мюррей, однако же, она находила его крайне приятным. Сознание её признавало, что нуждается в отдыхе, и прекращало бесконечную работу мысли – рутинную, мелкую, шедшую фоном к основным размышлениям, беседам и делам Элизабет с самых ранних лет её жизни. И только в такие моменты лицо её слегка оживало, словно эмоции, неспособные пробиться через белый шум повторений, рассуждений, выстраивания десятков ситуативных вариантов а «если…,то…», наконец-то обретали выход.

- Grazie mille, professore!  - это прозвучало тепло и радостно, а губы миссис Мюррей изогнулись в смешливой улыбке, когда прозвучало предложение сыграть вечером партию-другую вчетвером с её незаменимыми приятелями, - я приглашу джентльменов, - произнесла она и позволила себе заметить, - хотя нам будет хоть какой-то интерес, если мы будем играть пара на пару. Вист?

В «Вист». С Монтаннарри.
С того момента, как миссис Мюррей обрадовала мистера Френсиса этим замечательным приглашением, он занимался только тем, что измышлял способы убийства профессора.  И, поправляя галстук перед тем, как  выйти к ужину, остановился на самом удобном варианте: «отравлю».
Однако же, когда за карточным столом жребий выпал так, что они с Монтанарри составили пару,  Сидни совершенно забыл о недавнем своём желании,  поддавшись азарту вполне реальной возможности выиграть у Элизабет и мистера Фенимора.
Когда же они с Монтанарри курили на палубе в перерыве между играми, обнаружилось, что с коротышкой итальянцем можно и поговорить.
- Славный вечерок, - улыбнулся в ночной сумрак мистер Френсис и поднял воротник плаща, чтобы защитить шею и лицо от ветра, -  надеюсь, в Риме даже в ноябре будет теплее, чем сейчас. Было бы обидно схватить простуду и проваляться с лихорадкой вместо того, чтобы бродить по городу. А вы, мистер Монтанари, хорошо знаете Рим?  Вы ведь уроженец Турина, потому я не знаю, сможете ли вы посоветовать какие-то  стоящие внимания чужестранца места в «Вечном городе».


*poltrona  (it) -  кресло
[AVA]http://sa.uploads.ru/CljdR.jpg[/AVA]
[NIC]Elizabeth Murray[/NIC]

Отредактировано Sidney Francys (2017-08-07 05:09:26)

+2

55

И профессор бы сильно — очень сильно, да просто смертельно! — обиделся бы, узнай, что про его благороднейшую и милейшую особу думают такие гадкие гадости! Ядик. Фи! Ядиков Монтанарри не терпел и терпеть не мог, потому что считал трусишками поганенькими тех, кто вообще может подумать о таком гнуснейшем дельце. И ещё это некрасиво.

В последнем с ним был бы согласен мистер Фенимор, который предложение поиграть в карты принял куда как более спокойно — и уничтожать туринского профессора не собирался. Более того! Он даже был ему отчасти благодарен, поскольку любил играть в карты с Элизабет, а ведь чтобы она согласилась тратить время на такие легкомысленные занятия, нужно предоставить объективно вескую причину. И всякие заговаривания зубов не сработают!
Поэтому Фенимор отказался даже от своей любимой трубки и развлекал Элизабет беседой о причудах испанского языка, узнав, что та решила брать уроки итальянского, покуда мистер Френсис и синьор Монтанарри утоляли свою потребность в свежем воздухе и свежем никотине.

Монтанарри же о мыслишках своего визави не знал, а потому настроеньице у него было превосходнейшее. Сигара раскурилась охотно и не доставила неприятностей, что сделало пирожочек ещё слаще! Поэтому Тома решил отвечать на реплики своего визави последовательно — пусть и не все его фразочки были вопросиками. Тем более, что Италию Тома искренне любил.
— Не беспокойтесь, дружочек, — туринский профессор проигнорировал намёк на свою недостаточную эрудированность с удивительной стойкостью, которой был бы доволен самый стойкий стоик (например, Сенека). И не надо вот тут хиханек и хаханек, философам с их венценосненькими ученичками вообще редко везло, это тяжкая доля учительства! И без намёков на малышку Тинеллу, что вы. Тома весело усмехнулся своим мыслишкам.
— В ноябре в Италии тёпленько, но только не в ночку, так что, если будете бегать под балкончики к прекрасным синьоринушкам, запаситесь шарфиком и шерстяными носочками. А днями солнышко у нас ласковенькое, вполне можно гулять в одном сюртучке и чувствовать себя пре-вос-ход-но!

А вот насчёт Рима у Монтанарри был заготовлен сюрпризушка! Потому что по «Вечному городу» своих английских дружочков он собирался водить самоличненько. Во-первых, потому что ему было интересно, чего это господа британчики изволили явиться смотреть Рим и что им нужно так далеко от своих домиков. А во-вторых...

Ритуалы жертвоприношения старым богам хотя и изжили свою языческую торжественность, но остались так близко, что почти не осознаются. Вот те же фонтаны. Золотые рыбки принесённых в жертву монет сбиваются в стайки на дне мраморных чаш и ждут. Ждут, когда сачки приходящих с темнотой жрецов из храма возвратного оборота водворят их в надёжную темноту переносного сейфа.
Купол оцерковленного Пантеона показывает белоснежно-игольчатые острия, на свет которых должны бы слетаться дромедары, но пляшут только пылинки. Камни потемневшего Колизея молчат, потому что самое главное уже было сказано задолго до нашей эры. Но если долго сидеть на мостовой, повернувшись спиной к уставшему Палпатину, то город, чей гениус локи — это неспешная вечность, привыкает к гостю, подходит на подушечках мягких лап, присаживается рядом, подныривает под руку и оборачивается пушистым хвостом.

— И не извольте волноваться, мой юный дружочек, ведь это вредненько и от этого можно скорее подхватить вашу лихорадочку, чем от ветерка! Я сам покажу вам «Вечный город», проведу по прекраснейшим местечкам, античным колоннадкам и амфитеатрикам, по католическим соборушкам, мы проникнем в Ватикан и будем бродить по улочкам, ведь кто ещё вам откроет самые лучшие ресторации и таверенки? Я не раз бывал в Риме со своими британскими дружочками и хорошо знаю, что имперцы любят имперские городки, — Тома опять усмехнулся лукаво и понимающе. Что он там понимал, оставалось загадкой. — Но скажите мне, почему целью своей прекрасной поездочки вы выбрали именно Рим? Не Венецию, не Флоренцию, не греческие города, а Рим? Мне нужно знать, чтобы придумать маршрутики лучшим образом и порадовать моих дружочков! Что именно вы ищете в столице стареньких легионерчиков и цезаришечек, а Цезаре я не говорю! Древности или колокольцы на соборах? Или, может быть, красавиц?

[NIC]Tomasso Montanarri[/NIC]
[AVA]http://s7.uploads.ru/z1v06.jpg[/AVA]

+2

56

Среди незаменимых навыков светской жизни,  умение говорить о погоде – один из самых важных.  Он уступает пальму первенства только умению говорить ни о чём и высказываться о непрочитанных книгах так, чтобы  твоё мнение разбиралось публикой на остроты и афоризмы. И да, умение обсуждать похолодание, потепление, густоту тумана и плотность дождя важнее навыка говорить комплименты некрасивым дамам, хваля зубы дурнушек и запястья записных красавиц, чьи ланиты и так все кому не лень сравнивают с лепестками роз.  При небольшой практике бесед о погоде можно научиться направлять мысль собеседника с сетований об отложенном из-за дождя пикнике к идее пригласить собеседника  вместе отобедать, или же вспомнить о давнем знакомстве и нагрянуть к старому другу, чтобы представить тому нового.
Или вот так, побеспокоившись из-за возможной простуды, получить уверения профессора Монтанарри в готовности взять на себя роль чичероне.  В общем, Сидни был собой доволен. Сигарой, которой угостился у собеседника – тоже.
- Я думал о посещении Ватикана, - произнёс он, - но уже напоследок, или когда мы все напитаемся более жизнерадостными впечатлениями. Нам с моим другом хочется побывать на Марсовом поле. Где, как не там приобщаться к античному наследию великого прошлого?

Мистер Френсис затянулся, задумчиво помолчал, глядя в темную воду, и с ноткой печали в голосе признал:
- Желаний много. Но многое зависит от настроения нашей леди Элизабет. А её интересы – подчас непредсказуемы. Но думаю, если ей показать колонну Марка Аврелия, миссис Мюррей  потратит на рассматривание рельефа не один день.  Она неравнодушна к орнаменталистике во всех видах,  особенно к такой, где отсутствует симметрия, но строго прослеживается геометрическая гармония соотношений, пропорций, ритмов. Но я опасаюсь, что если её внимание зацепится за батальные сцены, то всё может дойти до абсурда, и нам придётся получать разрешение на возведение лесов вокруг колонны, чтобы леди могла осмотреть её снизу до верху.
Голос Сидни звучал тепло и иронично, словно он всего лишь пошутил, однако шутки в его словах было не больше, чем аромата роз в табачном дыму.
- Но я видел эти барельефы только на иллюстрациях и фотографии лорда Карлейла, - признался он, - и не сомневаюсь, что мы найдем, чем радовать день за днём взор и занимать внимание миссис Мюррей. А Рим… - в темноте было не видно, как мужчина зябко пожал плечами, - с чего-то же надо начинать. Хотя бы с поисков следов древних храмов на Марсовом поле. Я читал, что там некогда располагались храмы Исиде, Асклепию и … не ошибиться бы,  Беллоны!

На самом деле читал об этом мистер Фенимор, а мистер Френсис, не чуравшийся заёмной эрудированности достаточно долго общался с этим джентльменом, чтобы вполне убедительно и к месту пользоваться его высказываниями и суждениями. Тем более в отсутствие самого мистера Фенимора.
- Так вот мне любопытно, а что осталось от этих храмов и доступны ли эти места для посещения. Но если ваше любезное предложение будет на тот момент в силе…

+2

57

Кто, когда и при каких обстоятельствах назвал Томассо Монтанарри «il Gatto grande» — вопрос открытый, но именно сейчас, при упоминания Марсова поля (а это почти 250 гектаров пространства, включающие несколько площадей и вилл, с десяток дворцов, в полтора раза больше улиц и множество храмов) Тома сощурился именно так, как делают это усатые обитатели Торре-Арджентина. Примечательно, что именно на этой площади, с западной её стороны, располагался портик Помпея, где заседал Сенат в последние годы Римской республики. И именно здесь был убит не кто иной, а сам Цезарь — в год до того несчастливый, что его бы стоило вымарать из хроник, как древние египтяне сбивали со стен картуши фараонов, когда менялась династия. Недаром в далёких восточных странах так развита тетрафобия, ведь «четыре» и «смерть/умирать» в них — омофоны.
Наверное, именно из-за этих исторических анекдотов, которые всплыли на поверхность памяти Монтанарри, зацепленные, как крючком, репликами его британского собеседника, у итальянца появилось дурное предчувствие.

— Тогда у меня есть для вас любопытненькое предложеньице: давайте осматривать Рим по историйке. Именно так, как он строился, ладушки? Правда, начнём мы не с храма богинюшки Весты на Форуме — не с заброшенного очажка исчезнувшего государствийка, а со скульптурушки Капитолийской волчицы. Да! Да, я знаю, вы мне возразите, ведь статуя не римская, а, кажется, этрусская. И что всё это преданьица — так сказать, мифы. Но не волнуйтесь, дружочек, я не заставлю вас потратить целый денёк на осмотр Капитолийских музеев, хотя они и стоят того. Думаю, нашу малышку Тинеллу заинтересует фасадик Палаццо деи Консерватори, а как полагаете вы? Вот Гульельмуччо проторчал на площади добрых три часика, разглядывая гигансткий ордер, и так махал своими ручонками, что я уже испужался, что он взлетит в высокие небеси.
Монтанарри хихикнул. Вся эта пространнейшая речь нужна была ему для того, чтобы запомнить себе хорошенечко: британчиков интересуют старые храмы, куда за здорово живёшь не пустят. Это раз. Британчики дружат с Гульельмуччо. Это два. Интересненько, только эта святая троица — или все гостейки тоже? Тома знал, что его дружочек имеет весьма обширненький круг знакомств, но разобраться, насколько близких, было не так-то просто в чужом городке и в чужой стране.

— Что касается развалинушек старинных храмиков, то ваш интересик похвален в высшей степени, милый мой дружочек. Значит, Марсово полюшко? От святилища богини войны осталось только пара булыжничков, над которыми вы можете вдоволь повздыхать и представить себе колонну войны. Могу даже достать для вас копейко, чтобы вы доставили себе удовольствийко швырнуть его туда, куда вам заблагорассудится. Зато храм Геркулеса сохранился, а ещё можете сунуть ладошку в Уста Истины. Хотите? Что же ещё есть там любопытненького... Храм Адриана — это часть новой биржейки, про Пантеончик знаю все, театр Марцелла ещё неплохо сохранился. Алтарь Мира сейчас как раз ещё раскапывают археоложики, в мавзолей Августа нас не пустят, но там и делать нечего, да и колоннушка, о которой вы говорили там недалеко. А что же до Изиды...
Тома хитро зыркнул на британчика своими чёрными глазёнками и выпустил кружок дыма. А потом ещё кружок, и ещё.
— Вы же знаете эту легендушку, связанную с Сераписом? Сумма всего и всех, великий божок, гибридец Зевса и Озириса? Его главный храмик был в Александриюшке, которую так любит наш общий дружок Гульельмуччо. Ну так вот, когда Феодосий I своим эдиктиком запретил языческие культишки, то за Серапеум была настоящая бойня. Тогда верили, что ежели падёт Серапеум, падёт Вселенная! Но Серапеум разрушен, а Вселенная не пала. Если вы хотите поглядеть в глазки этому вруншике-божку, то вынужден вас разочаровать: статуйку его давно уже спёрли. Знаете, так печальненько, что большинство великолепных построек не раскопано, не явлено глазу, а покоится в темноте. Но всюду можно пробраться, если очень захотеть. Вы же знаете, мой дружочек, что люди ленивы: они строили новое на фундаментиках старого, пользовали строительный матерьяльчик, так сказать. У меня много дружочков в «Вечном городе» и, если вы и наша прекрасная синьоринушка захочет, думаю, я смогу организовать вам экскурсийку в катакомбушки. В благодареньице за приятное путешествийко! Но, вы же понимаете, мой дружочек, со всеми дружочками нужно договориться заранее, чтобы и им, и нам не настучали по мокотырушке.

На Марсово поле они собрались, ишь ты! Искать, значит, старые храмики. Тома плохо себе представлял, как нормальный человечек, если ему не платят за это хорошие денежки, согласиться полезть в пыльную развалину, где ещё может обитать всякое. Жуки, там. Или мумии. Ну, мало ли, божков притащили из Египта, так почему бы в комплекте не прихватить их жрецов и какого-нибудь там Имхотепа?

[AVA]http://sh.uploads.ru/WRAP7.jpg[/AVA]
[NIC]Tomasso Montanarri[/NIC]

+2

58

Беседовать с профессором оказалось в равной степени легко и интересно. Легко, потому что с людьми, очарованными звуком собственного голоса достаточно просто покорно принять роль слушателя и не терять нить рассуждений собеседника. А интересно, потому что Монтанарри играючи наметил неплохой такой экскурсионный маршрут по Великому Риму. Притом сказал итальянец достаточно, чтобы Сидни с воодушевлением воскликнул:
- Мне чрезвычайно нравится Ваша, профессор, идейка! Вы обязательно, просто непременно должны показать миссис Мюррей и храм Адриана и этот Серапеум.

Если бы не темнота, то собеседник смог бы заметить азартный блеск в глазах мистера Френсиса, уже раздумывающего над тем, как бы устроить так, чтобы Монтанарри сначала провёл их по останкам древних святилищ, а уже потом миссис Мюррей и желающих из числа пассажиров «Леди Элизабет» от капитолийской волчицы и далее по хронологии истории Древнего Рима в архитектурных её воплощениях.

- Но вот вы говорите, разрушен Серапеум, а Вселенная не пала, - на Сидни снизошло софистическое вдохновение, - так может, не пророчество ошибалось, а Серапеум еще не разрушен в том, смысле, что основание его,  сиречь, фундамент для незримого столпа, удерживающего Вселенную от распада, сохранен. Но это всё, разумеется, теософия, метафизика и, -  Сидни сделал последнюю затяжку и красивым жестом, не лишенным позерства, отправил окурок за борт, - банальнейшая ересь.  Пойдёмте уже  назад, право, грешно томить  Фортуну ожиданием, особенно когда она так к нам благосклонна!

Однако мужчинам не удалось вернуться к игре и Сидни не смог еще раз полюбоваться, как морщит свой лоб леди Элизабет, глядя в карты и после,  едва ли не с укоризной, на Монтанарри, который и не скрывает своего довольства неизбежной победой. В зале, где царило оживление к моменту их ухода,  стояла гнетущая тишина, когда они вернулись к обществу.
Все гости выглядели до крайности подавленными и растерянными, ну а хозяйка яхты, как всегда, воплощала собой эталон спокойствия и безмятежности.
- Пока вас не было, джентльмены, - произнесла она так, словно объявляла название пьесы, которую собиралась играть, - мистер Фергюссон обнаружил тело мистера Гордона в бильярдной.

- Фенимор, - Сидни поймал взгляд приятеля и совершенно по-идиотски переспросил, словно до него не дошло услышанное, - тело? Мёртвое тело?
Во взоре миссис Мюррей, обращенном к мистеру Монтанарри, читалось бесконечное терпение к убогим, не способным понимать с первого раза и без дополнительных пояснений чётко озвученные факты.

Отредактировано Sidney Francys (2017-08-10 04:36:17)

+2

59

Монтанарри хотел было напомнить своему невнимательненькому дружочку, что повести их в Серапеум он никак не сможет, потому что Серапеум (то есть, его бренные развалинки) находится, пардонушки, на противоположном бережку Средиземного морюшка, но потом решил, что ай. Лениво. Какая разница, Серапиум Римский или Серапиум Александрийский? Эти дилетантики не отличат Исиду от Хатор, так что с них тут спрашивать?

Туринскому профессору приходилось проявлять чудесатушки снисходительности, когда он говорил с дилетантиками. И в такие минутки он особенно тосковал по своей дражайшей супруге, синьоре Монтанарри-первой. Или старшей. Была ещё и синьора Монтанарри-вторая, но такая нумерация супружниц Тома вызывала некоторые затруднения, потому что у профессора была ещё незамужняя сестра, которую вполне можно было называть синьорой Монатанарри-старшей, и дочь, по праву носившая имя синьоры Монтанарри-младшей. Назвать синьориной эту представительную и царственную даму не отважился бы и сам Казанова, сочинение которого было так дорого Тома.
Имя Роксаны носила вторая супруга Томассо — и о ней особенно нечего рассказать, потому что эту юную деву профессор почти что купил. У её отца, разумеется, ведь невольничьи рынки ушли в далёкое прошлое (к негласному сожалению профессора: чернокожие «слуги» итальянца нисколько не прельщали, а американскую Конституцию 65-го года он принял с явным сожалением). Для такой покупки Томассо пришлось совершить несколько махинаций, ведь родители девушки происходили из Персии и верили не в Иисуса, но в Аллаха. А это значило, что для заключения брака невеста должна была принять новое крещение и новое имя, и вот как раз этот факт доставлял Монтанарри больше всего удовольствия, ведь имя для второй жены было уже придумано. Имя, так удачно дополнявшее картину, которую Томассо старательно и вдумчиво создавал вокруг себя.
Характер предпринятых им действий мог бы быть назван авантюрным и даже романтическим, если назывателю будет угодно потешить самолюбие туринского профессора. Нет ничего удобнее сначала подтолкнуть человека в собственноручно устроенную ловушку, а после его оттуда вызволить! Умолчав о первой части, разумеется. Поэтому почтенный сайед был вынужден принять калым от недостойного кафира. Чтобы не обанкротиться и не пустить по миру своих трёх жён, а три жены — это очень серьёзный капитал. И ни почтенный сайед, ни недостойный кафир никогда не упоминали о том, что в качестве калыма было предложено состояние почтенного сайеда, проигранное недостойному кафиру. Ведь и играть-то в азартные правоверному мусульманину запрещено!
Синьора Роксана Монтанарри была младше своего супруга на добрых сорок лет и выполняла роль, сходную с амплуа красивого светильника или занятного предмета обстановки. Профессор охотно знакомил супругу со своими друзьями и всегда восхищался её умением украшать жизнь — вот уже пару лет. Излюбленным его развлечением стало наблюдать за тем, как некоторые — да что там некоторые, многие! — его приятели принимались ухаживать за молодой женщиной, которой Тома самолично давал указания и советы, как ловчее обдурить воздыхателя и добиться от того существенных знаков внимания, которые можно будет перевести в денежный эквивалент.

А первая супруга профессора, в девичестве мадемуазель Бенедикта де Латур, охотно дала развод и вдоволь посмеялась над затеей, оставшись добрым другом Тома — правда, в доброте этой дружбы можно было бы легко усомниться, послушав хоть один диалог этих двоих. Вернув себе девичью фамилию, эта семидесятилетняя матрона , всё ещё окружённая поклонниками, с комфортом и удовольствием обосновалась в Риме, посвятив досуг прогулкам и чтению. Синьора Бенедикта писала остроумные и язвительные статьи, характеризуя изыскания своего бывшего мужа и его друзей, не пропускала ни одной премьеры и любезно посылала Тома уже прочитанные ей самой книги, не забыв отчеркнуть карандашом интересные абзацы и выразить на полях надежду, что-де её дорогой друг способен воздать должное глубине мысли автора.
Синьора Бенедикта вела род от какого-то русского офицера, побывавшего во Франции во время войны с Наполеоном, воспитывалась в монастыре, потому что её маман решила избавиться от балласта и преграды к последующему замужеству. Ещё синьора Бенедикта бойко цитировала любую из частей Библии, превосходно декламировала Аристотеля и строила гипотезы о конструкции пирамид на плато Гизы.
Синьора Бенедикта и синьор Томассо познакомились в Александрии, и это знакомство началось с яростного спора, в ходе которого летали не только словесные остроты, но и чернильницы, и даже женские туфли. Так что ловкостью своей профессор был обязан именно своей дорогой супруге, имевшей дурную привычку подтверждать свою правоту очень весомыми аргументами. Предметом спора оказалось правомерность раздела империи Александра Третьего.

Помянув обеих своих супружниц добрыми словечками, Томассо поспешил за своим юненьким дружочком — и покачал головушкой, когда услышал о несчастненьком случайке. Какая поразительная неблагодарность, умереть в гостях и доставить хозяюшке столько неудобств! Мало того, что трупик придётся захоронить в морюшке, так ведь и доискиваться причинушки гибели этого господинчика!
Ответный взглядец, посланный хозяюшке, был полон искреннего сочувствийка. Теперь не удастся сыграть ещё партийку, и это так неприятненько!

А вот Фенимор был даже доволен: он предвкушал увлекательную головоломку, ведь все подозреваемые находились в ограниченном пространстве корабля, а значит, расследование не могло быть долгим и обещало быть успешным.
— Мёртвое тело. В бильярдной. Не успело ещё закоченеть, — подтвердил Фенимор, а после оглянулся на Элизабет и обратился ко всем присутствующим: — С позволения нашей дорогой леди Элизабет, попрошу всех пройти в свои к-каюты и оставаться там до выяснения обстоятельств смерти мистера Г-гордона.
Предлагать подобное самой Элизабет показалось ему недопустимым, тем более излишней впечатлительностью эта дама явно не страдала и, глядя на пресловутое мёртвое тело не падала в обморок, но, могла заметить, что лежит оно под интересным углом, головой на истинный север.
Фенимор внимательно наблюдал за тем, как пассажиры расходились: ему хотелось уловить какие-либо признаки нервозности или нетерпения в ком-то из них. Нетипичное поведение могло указать на убийцу, который желал скрыть свою причастность к содеянному. В стечение обстоятельств или самоубийство Фенимор не верил сразу же, потому что оба варианта представлялись ему скучными.
Итальянский профессор испросил разрешеньица у милой хозяюшки остаться при ней, потому что в каютушке ему будет страшно одиноко и не по себе, а так он в окруженьице дружочков и, возможно, будет полезен.

В бильярдной, куда прошли все четверо в сопровождении мистера Фергюссона, над телом уже склонился доктор, производя осмотр, а через пару минут явился и капитан, которого известили о случившемся. Капитан, впрочем, тут же и удалился, потому что мало мог быть чем полезен, но собирался объявить полный сбор экипажа и выяснить, причастен ли кто из них к трагедии — или, возможно, найти свидетелей.
Мистер Фергюссон рассказал, что мистер Гордон, покойный, находился в бильярдной совершенно один, когда он вошёл. Если можно так выразиться в отношении мёртвого человека, конечно. Врач добавил, что смерть произошла, как ему кажется, вследствие удушья, потому что покойный мистер Гордон царапал себе шею, на которой не нашлось следов от верёвки или рук убийцы. Для более детального осмотра медик попросил у миссис Мюррей разрешения необходимо перенести тело в каюту и снять с него одежду: его интересовали повреждения кожи и, возможно, следы от инъекции или любого другого способа введения ядовитого вещества. Второе озвучено не было, но подразумевалось. Впрочем, от любых предварительных выводов следовало поостеречься, ведь ничто не бывает столь губительным для установления истины, чем скоропостижные обвинения или отпущения грехов.

+2

60

С тем простым и незатейливым, как собачий вальс, фактом, что человек смертен примириться довольно легко хотя бы потому что, смертны, как показывает практика, в основном, другие люди. Мистер Френсис придал своему лицу соответствующее случаю выражение и стал похож отчего-то не то на учителя латыни, не то на счетовода с приличными доходами, не то на страдающего желудочными коликами человека, который силится не показывать окружающим, какие, в самом деле, претерпевает мучения.

Ему больше понравилась бы версия смерти из-за какой-нибудь досадной, но вполне объяснимой причины – сердечного приступа, к примеру. Или апоплексического удара.  И он надеялся, что Фенимор, вняв гласу разума и мистера Бойла – корабельного врача,  минут через тридцать-сорок откажется от версии убийства.
- Вот как, скажите, его убили? – поинтересовался Сидни, стоя, подобно ангелу-хранителю за правым плечом друга, когда оба они оставили мистера Бойла с еще не хладным трупом мистера Гордона, и вспомнил, как несколько часов назад мечтал отравить словоохотливого итальянца, - вывод напрашивается простой и очевидный – отравление!

Не всё же мистеру Фенимору блистать умом. Однако на высказывании этого предположения, идеи у Сидни закончились.
- Кем, чем и главное – зачем? – самый правильный вопрос прозвучал и на этот  раз.

Мистер Гордон и мистер Фергюссон поднялись на борт «Леди Элизабет» вместе, однако до начала путешествия из всех пассажиров знали только мистера Френсиса и были в числе господ, которых привлекла перспектива игры по-крупному в приличном обществе. И надо сказать, что азартны оба были чрезвычайно. Пари заключали со всеми желающими на что угодно, а уж друг с другом изощрялись, как могли. Помимо слуг, у каждого из них были спутники.  Мистер Гордон взял в путешествие свою племянницу мисс Гарриет О`Нил – роскошную зеленоглазую красавицу с медно-рыжими волосами, которая не отличалась многословностью и не отлучалась от «дорогого дяди» слишком надолго. А мистер Фергюссон довольствовался обществом своего помощника Лаонела Янга – приятного и несколько застенчивого молодого человека, основной функцией которого было напоминать рассеянному патрону, где тот оставил свои очки,  перчатки, книгу или о чём собирался рассказать дамам, прежде чем отлучился из салона ради того, чтобы выкурить трубку с мистером Фенимором.

Сидни полагал азарт как Гордона, так и Фергюссона чем-то сродни запущенной болезни и не преминул высказать другу одну мысль на сей счёт:
Не мысль, так мыслишку.
- Не знаю, есть ли на «Леди Элизабет» хоть один человек, с которым бы не спорил Гордон, быть может… он и отравился вот так же «на спор» ?

+1


Вы здесь » Записки на манжетах » Дела давно минувших дней » Правда, только правда и ничего кроме...