Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Тебе, из тени в тень скользящей...


Тебе, из тени в тень скользящей...

Сообщений 1 страница 30 из 37

1

* в названии темы использован парафраз строк из стихотворения А. Блока «Пляски смерти».

Время и место действия:
Петроград, август 1921 года.

Действующие лица:
Ольшевский Роман Георгиевич, 33 года, врач Петроградского Центрального Красноармейского госпиталя.
Домбровская Елена Феликсовна, 28 лет, штатный аккомпаниатор синематографа «Колизей», бывш. "Галант", что на Невском проспекте, 100, в прошлом певица арт-кабаре «Бродячая собака».

Дополнительно:
Дело «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» — одно из первых в Советской России дел после революции 1917 года, где массовому расстрелу подверглись представители научной и творческой интеллигенции, в основном Петрограда. В 1921 году ВЧК по делу «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» было арестовано 833 человека. Расстреляно по приговору или убито при задержании 96 человек, отправлено в концентрационный лагерь 83, освобождено из заключения 448. Судьба многих неизвестна. Чекисты приравнивали это дело к Кронштадтскому восстанию.

0

2

Нина пришла поздно. Еще успела, торопливым шепотом, испуганно глядя на то, как он мечется по комнате, собирая документы, чиркает спичками, сжигая письма – рассказать об аресте Ухтомского и Голенищевой. Была немедленно вытолкана за дверь, с четкими указаниями - ничего не говорить маман, куда идти и что делать – вечные вопросы, на которые нет ответа, как в парадную дверь требовательно застучали прикладами.
Ольшевский с треском, вырывая с мясом тонкую, крошащуюся фанеру, распахнул кухонное окно, и выскользнул на крышу, окунаясь в едва проклюнувшиеся бледно-сиреневые сумерки.
Пули свистели у висков - тонко, зло, назойливо – «вжик-вжик». Глухо ахали, ввинчиваясь в сухие оштукатуренные стены, вздымая фонтанчики бетонной крошки. Роман пробежал по наклонной кровле, цепляясь ботинками, напряженно, зло оглядываясь и посылая ответные одиночные выстрелы в мелькающие лица преследователей. Считал. Раз… два… Три… Они отставали. Лишь один – кривоногий, белесый, в тельняшке и грубом бушлате, несмотря на тошнотворно-душный, тягучий августовский вечер, упорно карабкался по ребристым выступам фронтона, как обезьяна, пробежал по кровле, с гулким грохотом впечатывая в листовое железо каблуки матросских сапог, спустился следом в глухой двор-колодец, куда не проникал ни единый солнечный луч. В спертом воздухе кисло запахло помойкой и котами.
Дворик был слепой, без выхода. Ольшевский выругался и уставился в скользнувшую по стене полосатую тень морячка. Револьвер качнулся в руке, выплюнув сухой щелчок. «Шесть, было же шесть…» - бестолково заметалась в голове мысль.
- Ах ты, падаль интеллигентская, - матрос надвигался вразвалочку, ощерившись, вращая свирепо белками глаз, - бежать надумал?..
В руках у него не было ничего, кроме тускло сверкнувшего узким лезвием ножа. В глазах – слепящее бешенство зверя, желание убить. Роман развернулся лицом, выбрасывая вперед сжатые кулаки с бесполезным уже револьвером. Морячок замахнулся – коротко, расчетливо, целясь в живот. Ольшевский, припомнив давние уроки бокса, мутные, туманные штыковые атаки пятилетней давности – уклонился, бросая тело назад и в сторону, но нож достал его, скользнув лезвием по правому боку. Внутри стало горячо, влажно, липко.
Пошатнулся, разглядывая расплывшееся в удовлетворенной ухмылке красное лицо белоглазого, и с силой, вкладывая в нее всю отчаянную злость обреченного, ударил того револьвером в лицо, чувствуя, как под рукой что-то хрустнуло. Моряк глухо охнул, отлетел на два шага назад, грохнувшись виском о серый кирпичный поребрик, и притих. Хромая, Ольшевский попятился. Рукав, прижатый к раненому боку, стремительно пропитывался теплым. Он сделал еще несколько шагов, безумным взглядом мельтеша по серым стенам, споткнулся о булыжник. Падая на колени, попытался подползти к спасительной двери черного хода. В голове прощально зазвенело. Ранние сумерки сгустились перед ним - стремительно, роняя темноту божественным откровением. Несколько секунд он сидел, прижимая к животу колени, моргая уставшими глазами, и рассматривая скачущие перед ним чернильные пятна.
Потом стало темно.

0

3

Одуряюще-жаркое и влажное лето не спешило покидать Петроград, несмотря на то, что в самом разгаре август. День и ночь уже вновь обрели четкие границы, словно в очередной раз разделив сферы влияния в ежегодном, от веку происходящем в этом городе между ними споре. Но долготы светлого времени суток все еще вполне хватало для того, чтобы безжалостно раскалять железные крыши зданий, не забывая нагревать также и кирпичные стены, которые эти крыши накрывали. Настолько, что несчастным жителям – в особенности на верхних этажах, не было никакой возможности отдохнуть от этого пекла ни днем, ни ночью, когда не спасали даже круглосуточно распахнутые настежь во всей квартире окна. У Елены же, практически лишь ночующей в своей маленькой тесной квартирке под самой крышей одного из типичных домов-«колодцев» неподалеку от Невского – что весьма удобно в плане отсутствия необходимости тратиться на общественный транспорт, добираясь до «Колизея» и обратно пешком – возможности держать окна открытыми в течение дня не было. Поэтому приходилось с головой, и без того гудящей от ежедневных десятичасовых «сольных концертов» в душном и прокуренном зале синематографа, возвращаться в столь же душную квартиру, чтобы ночь напролет мучиться от зноя и там, испытывая стойкое желание снять с себя не только всю одежду, но даже кожу.

Елена уже лежала в постели, положив на лоб мокрое полотенце, чтобы хоть как-то облегчить себе отхождение ко сну, когда до ее слуха донесся какой-то посторонний, похожий на звуки борьбы, шум и сдавленные крики. Вначале женщина подумала, что это очередная вечерняя кошачья баталия, и не придала значения, но когда «коты» начали проклинать друг друга вполне себе по-человечески, поднялась и на цыпочках подошла к окну, выглянув вниз из-за занавески – но тотчас испуганно отпрянула, шепотом, с несвойственным себе необычайным религиозным чувством помянув Ченстоховскую Богоматерь, после чего бесшумно стекла по стенке прямо на пол и замерла, поджав колени к подбородку. Впрочем, верно говорят, что женское любопытство – страшная и порой разрушительная сила. Спустя примерно четверть часа после того, как звуки страшной драки между двумя неизвестными мужчинами – а именно это Елене довелось только что увидеть у себя под окнами – стихли, Домбровская вновь осторожно выглянула в окно – и лучше бы не выглядывала вовсе! Один из них, в распахнувшемся бушлате и торчащей из-под него тельняшке, валялся на земле то ли без сознания, то ли мертв, со сплошь залитым кровью лицом, да и второй, в черном костюме, неловко скрючившись, сидел чуть поодаль, подпирая спиной стену возле двери черного хода. И тоже отнюдь не фонтанировал жизненной энергией. Логичнее и правильнее всего было бы не вмешиваться, поступая ровно так, как и остальные добрые горожане, живущие в квартирах по-соседству. Мало ли, что натворил каждый из них? Теперь в городе вечерами, конечно, уже не так опасно, как еще два года назад, тем не менее, темных личностей с не менее темными делами вполне хватает. Но тот другой, что в черном, слишком мало походил на разбойника, имея, как казалось с высоты пятого этажа немного близорукой Елене Феликсовне, вид вполне интеллигентный. Поэтому, чуть осмелев, она высунулась из окна и громким свистящим шепотом окликнула его:
- Эй, вы там живы?! – вопрос дурацкий: как будто бы можно ответить на него, если нет. Но ничего умнее в голову не пришло.
А он и не ответил, но при этом, кажется, едва заметно шевельнулся. Поэтому, не размышляя более ни минуты, Домбровская, сама не зная, зачем это делает, но довольно решительно, накинула прямо на ночную сорочку какую-то шаль, замотавшись в нее посильнее, и метнулась к двери. Чтобы, стремительно сбежав по черной лестнице, через минуту уже стоять, наклонившись к раненому мужчине и тормошить его за плечо, отчего он лишь глухо стонал, но в себя не приходил.
- Да очнитесь же! Нельзя вам тут, нужно уходить! Ну, что же мне с вами делать?!

0

4

Ольшевский поднял веки, тяжелые, налитые свинцом. Над ним маячило женское лицо. Мог бы решить, что бредит, или уже на небесах, но лицо отнюдь не напоминало ангельский лик. Нервное, с подвижными черными бровями, темными глазами без блеска и живым крупным ртом - такие лица их университетский профессор именовал сангвиническими.
- Я уйду, - пообещал, понимая, что не сдвинется с места, ни сейчас, ни тем более потом. Но кто эта женщина, он не знал. Да и знание дороже обойдется, - не зовите никого, пож-жалуйста.
Язык заплетался, говорить становилось тяжелее – боль в боку из яркой и острой стала тянущей, липкой, ноги наливались пьянящей легкостью, а голова превращалась то в пульсирующий невесомый сгусток эфира, то в свинцовый шар, клонящийся к земле. Он попытался встать, вильнув к оштукатуренной стене, отпустил судорожно прижатую к боку руку, мазнув пятерней по серому – багровым, и сделал несколько шагов – то ли мимо, то ли сквозь парящего над ним неправильного ангела. Задрал голову, скрипнув зубами и пытаясь понять, долго ли он просидел здесь, в этой подворотне, и куда идти теперь. Сиреневый купол неба с крупными звездами и огрызком-полумесяцем за сизыми облаками закачался, со свистом закрутился против часовой стрелки и, грохоча, свалился ему на голову. Роман присел, чувствуя, как в раненом боку что-то хлюпнуло, расползлось новым теплым пятном. Перед глазами замельтешили алые всполохи и рваные стрелы.

- Простите… Я... не могу… - он отчаянно сопротивлялся оглушающему звону в ушах, словно сквозь вату доносящимся кошачьим ночным серенадам, новому обмороку, - я… посижу пока тут. Вы... идите. Оставьте, пустое.

0

5

- Разумеется, не позову, о чем вы! – пробормотала Елена Феликсовна, наблюдая за тем, как незнакомец пытается подняться на ноги и уйти, с ужасом и облегчением одновременно.

Вот и хорошо, что уйдет. Оба они поступают правильно. Она проявила участие, как подобает нормальному человеку в подобной ситуации, он выказал благородство, не желая создавать ей проблем… Однако в груди что-то болезненно сжалось, когда мужчина, вдруг еще больше побелев лицом – оказывается, это было возможно, вновь опустился на землю.

- I, cholera! – тихо воскликнула Домбровская с ударением на первый слог, как и всякий человек, в минуту особой досады припоминая именно родные ругательства, сжав кулаки и даже ногой топнув от этой самой досады. Вот только не совсем понятно, на кого или на что. – Ну, как посидите?! Зачем посидите?! Никуда я не уйду – это двор моего дома, в конце концов, а вы тут раскомандовались – и по какому праву?

Она шумно вздохнула, и посмотрела сначала по сторонам – на темные проемы окон, потом опять на раненого мужчину, который, казалось, ее и не слушал, глядя словно бы внутрь себя самого. От этого взгляда по спине Елены Феликсовны снова пробежал холодок.

- Решено, - наконец, произнесла женщина страдальческим тоном, - мы идем ко мне, - ну, а что делать? – Только я живу на пятом этаже. Так что придется мне помогать, в противном случае я просто не смогу вас на себе дотащить... Вставайте же! Да осторожнее, господи! Вам же больно! Ну, давайте, я помогу!

0

6

Она пробормотала что-то, сквозь зубы – показалось, какое-то польское ругательство – Ольшевский изумленно вскинул больные глаза. Женское лицо все еще качалось перед ним немым укором, но темные брови были сдвинуты решительно. И жить хотелось. Как же хотелось жить! Ему, пережившему войну, контузию и тиф, подхваченный в полевом госпитале в шестнадцатом, после Брусиловского прорыва, революцию и гражданскую, стоило выжить в этой мясорубке, чтобы умереть в подворотне старого петроградского дворика, под завывание котов и натужные всхлипы колоколов Исаакия.
- Простите, - это в ответ на ее досадливое возмущение, - да. Я попытаюсь.
Роман снова поднялся, по стеночке. Внезапно вспыхнувшая надежда притупила боль, теперь отдающуюся в боку надсадным, пульсирующим эхом, отголоском острого. Уже не глядя вверх, только под ноги, или вперед, в темный дверной проем, опираясь на ее плечо – внутрь, в спасительную тишину черного хода.
Она вела его осторожно, ступая мелкими, но настойчивыми шажками. Мужественная женщина. На такое не каждая сподобится. Молодая совсем, и лицо смутно знакомое, только размытое, как акварель после дождя – и не вспомнить. В густо-сиреневых сумерках белели ее ноги, полуприкрытые бахромой темной шали. Бахрома раскачивалась в такт движению, то открывая белое, то пряча, сливаясь с чернотой.
«Красивые ноги», - подумал вдруг, испытывая дурацкое желание заглянуть ей в лицо, и отогнал глупые мысли, пытаясь сосредоточиться на шагах.
На лестнице пахло терпкой плесенью и мышами. Пятый этаж. Поднимался, слабея, чувствуя, как безнадежно повисает у нее на плече, – узком, худеньком.
- Простите, - они миновали не один-два, уже несколько десятков или сотен пролетов, - минуту. Давайте постоим. Вам тяжело. И я отдохну.
На площадке было темно, под ботинками скрипел мусор. Он молчал, тяжело, с шумом выдыхая. На горящей щеке отпечаталось ответное – легкое, невесомое дыхание. Запах мыла.
Надо поблагодарить. Ведет ведь, не боится. Или боится? Тогда тем более.
- Спасибо вам, - сказал, всматриваясь в светлое пятно напротив.

0

7

Еще раз осмотревшись по сторонам в окончательно сгустившемся вокруг мраке, Елена краем глаза глянула и на второго участника драки, со странной безучастностью мысленно констатируя: «Умер…» Однако больше времени для рефлексий, по этому поводу или вообще, не было, поэтому Домбровская отвернулась, чтобы не смотреть на покойника, одновременно помогая тому, который пока еще был жив, подняться. Перекинула его руку через свою шею, подставила плечо и медленно повела внутрь дома. Какой же он оказался тяжелый! Вроде, совершенно не толстый, даже худощавый, но, с каждым новым шагом слабея, он все сильнее повисал на Елене, у которой и без того уже по лицу и между лопатками струились щекотные ручейки пота. И от этого сразу живо припомнились рассказы Наташи Сабельниковой, у которой она квартировала пару лет назад, самой трудной зимой восемнадцатого-девятнадцатого. Ну, как – квартировала? Случайно познакомились, разговорились. Наташин единственный родственник, старший брат, воевавший офицером где-то на Балтике, погиб в бою осенью 1917, а сама она работала сестрой милосердия в военном госпитале. И при этом страшно боялась жить одна в оставшейся ей квартире, опасаясь грабежей, что были тогда не редкость. Почему она доверилась Елене, предложив жить вместе с ней, один бог знает, но ей в тот момент совсем некуда было идти, поэтому согласилась. И прожила вместе с Наташей, с которой быстро подружилась, больше года, пока та не умерла от испанского гриппа весной двадцатого. Так вот, она часто говорила, что самое сложное в сестринском деле даже не картины страданий и ужасающих ранений, которые щедро рисовало артистическое воображение самой Елены, а постоянная необходимость кого-то на себе таскать. Ведь, санитаров-мужчин вечно не хватает…

- Все, пошли дальше, уже совсем близко, - дыша не менее тяжело, чем мужчина, Елена запястьем отерла с лица испарину, одновременно убирая за ухо лезущую то в глаза, то в рот, особенно настырную выбившуюся спиралевидную прядь. – Только не хватайтесь за стены и перила, у вас все руки в крови, как потом отмывать?

Спустя еще несколько минут мучительного восхождения, они добрались до цели. Аккуратно прислонив раненого к стенке спиной, сама Домбровская завозилась с ключами, пытаясь в темноте попасть ими в замочную скважину, шепотом обзывая себя слепой курицей, наконец, попала, повернула им в замке, пинком толкнула дверь, затем снова подхватила мужчину и завела, вернее, заволокла в квартиру.

- Рано благодарите, еще неизвестно, чем кончится… - задумавшись всего на мгновение, Домбровская уложила его в собственную разобранную постель, а сама резко опустилась на стул рядом. – Не сомневайтесь, нас, наверняка, видел в окно кто-то из соседей. Правда, я тут совсем недавно живу, никого не знаю. И они меня тоже, соответственно. Но какая разница, ведь все равно придется звать доктора, у вас ужасное кровотечение. Да и того, - она дернула подбородком в сторону раскрытого окна, - утром непременно найдет дворник.

0

8

На какое-то мгновение он почувствовал себя свободным и в раю – но лишь на мгновение, за которым немедленно пришла рациональная и сухая, как черствая хлебная корка, мысль. Эта женщина права. Труп найдут. Труп? Значит, он убил того, белоглазого? Следы крови найдут. Поймут, что второй ранен? Или решат, что ушел? Он не касался перил окровавленной рукой – умница, все она понимала, откуда такая понятливость?
Полежал минуту, прикрыв глаза. Было покойно. Дневная духота стекала в вентиляционную отдушину, уступая свои права ночной прохладе. Постель пахла женщиной, щелоком и - немного - лавандой. По-домашнему, уютно, до блаженного желания забыться сном. Забыть, что впереди пугающая неизвестность.
- Вы правы. Его найдут, пойдут с обыском, - беглец сглотнул, прислушиваясь к собственным ощущениям. Бок саднило, но не сильно, а голова просветлела, убаюканная прикосновением чистой бязевой наволочки и покоя, - даже если соседи меня не видели, пройдут по всем квартирам. Значит, мне нужно исчезнуть до утра.
Ольшевский попытался улыбнуться – благодарно, побледневшими губами. Она рискует. Зачем? Роман Георгиевич повернул голову, рассматривая ее вблизи, под скудным светом серебристого полумесяца. Глаза казались огромными. Белые, с синими тенями скулы обрамляли непокорные волосы, вьющиеся крупными нервными кольцами – именно такие, которые более всего подходили ее подвижному лицу. Пожалуй, она была старше, чем ему показалось поначалу – но это скорее из-за прозрачности бледной кожи и какой-то эфемерной, неуловимой легкости движений. Истинная женщина, даже окраска фраз отдает экспрессивной ноткой.
«Ужасное кровотечение». Сколько он просидел в этом дворике? Полчаса, не меньше – за это время едва заметные сумеречные тени сгустились до чернильной вязкости.
- Если бы кровотечение было ужасным, - сказал он, преувеличено бодро, стараясь, чтобы слова выходили веселыми и округлыми, словно колечки дыма – это ее успокоит хотя бы немного, - я разговаривал бы не с вами, спасительница, а с ангелами небесными. Но я говорю с вами, и мне – поверьте – много лучше. Все будет хорошо. Мы справимся сами, не нужно доктора.
Сказав это, Ольшевский уже принял решение, рискованное, но единственно возможное.
- Как вас зовут? Вы умеете шить? Впрочем, какая женщина в наше время не умеет шить?

0

9

- Да, и вы только что блистательно доказали свою способность к самостоятельному передвижению, - не без сарказма заметила Елена, дернув уголком рта. – К чему этот разговор? Вы стоять-то толком не можете! Так что уж лежите, куда положили. И потом… почему, непременно, с обысками? Я мало, что смыслю в розыскном деле, но сдается, что для обыска нужны более веские основания, чем обнаруженный во дворе труп. Но даже и придут, всегда есть возможность сказать, что вы – мой парализованный муж. Если будете лежать смирно.

Иногда, но особенно часто в неприятные моменты собственного существования, у Елены просыпалось довольно странное, мрачноватое чувство юмора, которое не все ее знакомые понимали. Но гость, кажется, не обиделся, даже улыбнулся, вроде бы. Впрочем, она плохо видела его лицо в темноте, а потому тотчас же поднялась с места и потянулась к выключателю на стенке, но тут же замерла, задумавшись, а стоит ли зажигать электричество? Не привлечет ли это еще большего внимания к ее окнам? И тут же с досадой подумала, что ведет себя, будто героиня той новой, на редкость идиотской «шпионской фильмы», которая с большим успехом в эти дни идет в их «Колизее». Что за паранойя? Время еще не слишком позднее, многие окна напротив тоже светятся желтым… Но гардины лучше закрыть поплотнее. Это Елена и сделала, а потом обернулась к мужчине, неловко прижимающему руку к раненому боку, и вновь с сомнением покачала головой. Без доктора – никак, это совершенно понятно. Тем временем, он уже высыпал на ее голову целый град вопросов. Первый показался разумным.

- Меня зовут Елена… Феликсовна, - зачем-то через секунду добавила она, хотя обстановка, прямо сказать, была весьма далека от официальной.

Что касается остального, то в первый момент Домбровской вновь подумалось о том, что он, все же, более кажется адекватным, чем таковым на самом деле является. Умеет ли она шить… Какая разница, право слово? Тем более что и не умеет.

- Жаль разочаровывать, но перед вами как раз та самая женщина. Портняжное искусство – не моя стихия. Максимум – пришить пуговицу или что-нибудь заштопать, а почему вы… - и вдруг, поняла! – Нет! Нет-нет-нет! Да вы с ума сошли! Я не буду. И не просите! – воскликнула она и даже руками на него замахала. – Вам нужна помощь профессионала!

0

10

Если бы не опасное положение, в котором очутился беглый доктор, он нашел бы в себе силы развеселиться, рассмеяться, молодо, по-мальчишечьи, с желанием понравиться этой ершистой Елене Феликсовне. Огрызалась она красиво, смешно заламывая брови, вскидывая руки – ярко, немного театрально, и в этой театральности было что-то особенно притягательное. Крупные темные спирали вьющихся волос падали на лоб, и тогда она встряхивала головой, отбрасывая непослушные прядки назад.
Она живет одна. Почему?
- У вашего парализованного мужа могут попросить документы, - напомнил, морща в улыбке губы, - не думаю, что тот, кто придет, удовлетворится вашими словами. В качестве доказательства вы можете подержать меня за руку, глядя трогательными глазами раненого олененка, но, боюсь, это его тоже не разжалобит.
Ольшевскому стало жаль ее - вроде как выбора он ей не оставляет, но деваться некуда. Заштопает и отпустит, а он уж найдет, где пересидеть несколько дней. Но оставаться в этой крохотной квартирке под крышей, где его в течение суток разыщут чекисты, было безумием. Он говорил, сначала - превозмогая боль, увлекся, улыбнулся, обнажая ровные зубы. Елена сделала для него многое – стоит ли подвергать ее очередному испытанию? Может, попросить, чтобы она съездила… черт! Куда съездила? Среди ночи, с разведенными мостами, шалящей тут и там матросней? Роман Георгиевич дернул себя за бородку, и сказал – ласково, как уговаривают барышню на первый поцелуй в укромном уголочке под омелой:
- Кроме того, ангел мой, Елена … Феликсовна, я не случайно убегал, и матросик этот белоглазый – не случайно догонял меня. Лучше будет, если я уйду, как можно скорее. Для вас лучше, - добавил с горячей убежденностью, поймав бестолково мельтешащую у него перед носом руку с тонкими пальцами, и решительно пригибая книзу, - и вы – если умеете штопать чулки, заштопаете и человека. Я врач. Расскажу и покажу – как. Сам сделал, если бы смог, да рана на боку. Кровь раньше видели, в обморок не падали?

0

11

Врач! Ну, разумеется! А она – прима-балерина Мариинского театра! Елена фыркнула немного презрительно, словно бы и не уразумев до конца все то, что мужчина говорил дальше. Затем дернулась, высвобождая запястье из его неожиданно крепкого захвата – не любила, когда ее касаются против воли, нарушая тем самым дистанцию. Уметь держать дистанцию – всегда было особенно важно в ее прежней жизни. Но тут непроизвольно уперлась взглядом в его кисть, оказавшуюся чуть не перед глазами – крупную, красивой лепки, только вовсе не это привлекло внимание Елены, а характерно огрубевшая кожа на кончиках пальцев – следы постоянной обработки карболкой. Точно такие же руки были у вечно их из-за того стесняющейся Наташи. А потом уж в сознание проник смысл и остального сказанного, вместе с неприятным холодком, который тотчас же зашевелился где-то в районе желудка. Уж теперь понятно, что не случайно, но что это меняет?

Елена всегда старалась держаться максимально далеко от политики. Ведь та постоянно приносила в ее существование только неприятности. Ее самые первые бытовые неурядицы в этом городе начались, когда закрыли «Бродячую собаку». И что бы там не говорили, все прекрасно знали - по политическим мотивам! Ну, а далее все шло только хуже, даже вспоминать не хочется. Казалось, что жизнь немного пришла в равновесие лишь последние месяцы, и вот…

- Я сама привыкла решать, что для меня лучше, - тихо буркнула Елена и, упрямо сдвинув брови, взглянула прямо в глаза мужчине напротив. Он же смотрел на нее почти нежно, в глазах читалось чуть ли не сочувствие. Глаза были серо-голубые, светлые, со смешливыми морщинками у внешних уголков век. – От вида крови я в обморок не падаю, разве это уже не очевидно? Сделаю, что смогу. Но сразу предупреждаю – я не очень понятлива, поэтому объясняйте как можно более подробно и не вздумайте на меня кричать. От этого я тупею еще больше… Для начала ведь надо хотя бы осмотреть и как-то обработать рану? Что мне для этого потребуется? Да… и вы ведь тоже не представились, доктор?

0

12

- Меня зовут Роман Георгиевич. И вы сами решаете, что для вас лучше, спасительница, - он смотрел серьезно, без улыбки, - просто ситуация не оставляет нам с вами возможности иных решений.
Вот так просто, в одно мгновение, он очертил границы невозможного еще полчаса назад «мы». Существовала опасность – что женщина сейчас похолодеет, развернется, уйдет, возвратится с дворником и милицией, и ему придется пройти унизительную процедуру поимки сбежавшего из-под ареста контрреволюционера-заговорщика. Мизерная, но существовала. Довериться первой встречной в его деле было сродни самоубийству – но парадокс заключался в том, что больше довериться было некому. Только этой случайной женщине с летящими бровями и чувственным, нервным ртом.
- Я расскажу, объясню, не вздумаю на вас кричать, и буду нежен и терпелив, - он едва сдержал усмешку, подавляя неожиданно возникшее желание поддразнить ее. Хотя бы немного – злилась она забавно, морща лоб и независимо вскидывая брови. Это ему нравилось. Нравилось наблюдать за тем, как он сцепляет в замок пальцы, поправляет непослушную прядку за ухом…
«Последствия кровопотери», - цинично напомнил он себе и мысленно порекомендовал вернуться к насущному. То бишь штопке.
Нужно раздеться – это он сможет сделать сам, переборов внезапное искушение позволить тонким трепетным пальцам исподволь, без всяких «иных» намерений касаться его кожи.
Рассчитывать, что в доме есть карболка, или йодоформ? Наивно.
- Если у вас нет ничего для обработки раны, можно обойтись кипяченой водой и водкой. Чудесно, если есть спирт. Шелковые нитки для вышивания у вас найдутся, прекрасная амазонка? Швейная игла? Ее прокипятить. Чистая простыня… Я запачкаю постель кровью, Елена… Феликсовна, - «Феликсовна» он выговаривал через едва заметную паузу, и в светлых глазах его плясали смешинки, - для того, чтобы меня заштопать, нам лучше перейти на кухню. А еще…
Ольшевский мечтательно закатил глаза.
– Сладкий чай или хотя бы желудевый кофе с сахаром. В качестве лечения, - напомнил он, чтобы Елена Феликсовна – Боже упаси! - не решила, что он злоупотребляет ее ангельским терпением.

0

13

Замерев посреди комнаты со сцепленными в замок и прижатыми к губам, точно в молитве, пальцами, что означало у нее наивысшую степень концентрации внимания, Елена выслушивала краткие указания доктора, одновременно мысленно прикидывая возможности их исполнения.

- Так… спирта нет, но где-то должна быть бутылка водки, - задумчиво произнесла она, наконец, вслух. - Воду сейчас согрею… Игла и шелк…

Она порывисто развернулась, двинулась к стоящему в углу старинному черному пианино, странно контрастирующему своим изящным декором с общей, довольно спартанской обстановкой квартиры, взяла с него большую квадратную палисандровую шкатулку, в которой держала швейные принадлежности, после чего высыпала все ее содержимое на крытый скатертью стол посреди комнаты, расположенный аккурат под простым бежевым бумажным абажуром, свисающим с потолка на длинной цепи. Сгребла и отодвинула в сторону кучку пуговиц разного вида и диаметра, завозилась со свалявшимися в какой-то колтун цветными нитками… Все это время Елена стояла к Роману Георгиевичу спиной, но ощущала, что он за ней наблюдает.

- Чертовы нитки! Совсем перепутались! – констатировала она очевидное, оборачиваясь к нему, и улыбнулась, наверное, впервые с момента их знакомства – виновато и чуть смущенно. – Я не очень хорошо вижу вечером, - затем вновь стала разбирать прихотливо переплетенные между собой нити. Вычленяя более-менее длинные фрагменты, просто-напросто откусывала и откладывала в сторону. – Вот! – вновь повернулась к доктору, демонстрируя «добычу». – Ничего, что разноцветные?

Заметив в его глазах иронию, почувствовала себя глупо, смутилась, убежала на кухню, где пару минут в задумчивости взирала на кухонную плиту, которой, кажется, и не пользовалась ни разу с тех пор, как здесь поселилась, обходясь для приготовления немудреных своих трапез обычным примусом. Однако сейчас его возможностей явно не хватит, чтобы обеспечить их нужды. Поэтому еще несколько минут Елена провозилась, разжигая топку плиты, отдаленно напоминающую адские врата, в которые женщина усердно подсовывала бумажки и щепки, пока дрова в ней не занялись яркими оранжевыми язычками, еще сильнее обозначая сходство, а сама конструкция не начала издавать равномерный гудящий звук. После этого на плиту была водворена большая кастрюля с водой. Впрочем, примус тоже пригодился. На нем Елена быстро нагрела еще немного воды. Затем полезла в буфет, вытащила початую бутылку водки, старую жестяную коробочку с эмблемой лавки колониальных товаров Абрикосова, в которой хранила заварку, сделала крепкий чай, бросив туда три изрядных куска сахара, и с чашкой в одной руке и бутылкой в другой вернулась в комнату.

- Воду я уже кипячу, но придется подождать некоторое время.

Роман Георгиевич ждал ее там, уже будучи обнаженным по пояс. Сидел на кровати, прижимая скомканную окровавленную рубаху к боку. Оставив чай на столе, Елена подошла к нему, присаживаясь на корточки рядом, коснулась его руки своей.

- Позвольте все же взглянуть, что там у вас? – и, увидев зияющую рану с бледно-голубоватой блестящей надкостницей ребра в глубине, невольно зажмурилась, чуть отшатнулась, побледнев, решив на мгновение, что переоценила свои силы. Но затем судорожно сглотнула, подавляя дурноту, поднявшуюся откуда-то из горла, открыла глаза и вновь взглянула на порез, а потом в глаза мужчине. – Думаю, удобнее будет все же здесь. На кухне слишком мало места, поэтому ложитесь, бог с ними, с простынями.

0

14

Пока Елена возилась на кухне, он успел раздеться, сбросив на спинку стула пиджак, заляпанный кровью. Осторожно снял сорочку, обнажая довольно глубокий порез на правом боку. Присвистнул, пытаясь рассмотреть – для этого пришлось извернуться и забросить руку за голову. Края раны немедленно разошлись, росой выступившие кровавые капли стремительно набухли, слились в одну, и темная кровь тонкой струйкой потекла по животу.
Ольшевский досадливо поморщился, прижимая к ране испачканную сорочку.
«Попади этот белоглазый на пару дюймов ниже – и - прощайте, доктор», - почему-то подумалось ему.
Он оглянулся. Из кухни доносился звон посуды, глуховатый перестук поленьев, шум воды и треск разгорающегося пламени. Роман немного подумал и попытался подняться. Зря. Голова закружилась, повело в сторону, круглый стол, с палисандровой шкатулкой и рассыпанными на нем нитками, пуговицами и булавками расплылся разноцветным калейдоскопом. С размаху, словно удивленный пес на собственный хвост – сел на постель – в то самое мгновение, как она вернулась, с дымящейся чашкой чая в одной руке и бутылкой водки в другой. Бахрома наброшенной шали волочилась за ней по полу, словно шлейф за королевой, и ступала она уверенно, красиво подняв голову. Артистка? Ольшевский бросил беглый взгляд на стоящее в углу пианино.
Елена водрузила на стол чашку и водку, повернулась, присела, неожиданно требовательно коснулась его руки. Ольшевский отпустил ладонь, пытливо всматриваясь в ее лицо. Видно было, как краска стремительно схлынула с разрумянившихся скул, ресницы дрогнули, она вздохнула прерывисто – в бледной ямке между ключицами закачались испуганные тени. Ох, только обморока не хватало!
«К черту, я уйду сейчас», – хотел сказать, обреченно всматриваясь в дрожащие на висках спиралевидные пряди.

Она подняла на него посерьезневшие глаза, заговорила. Ольшевский улыбнулся, тепло, от души. Напряжение схлынуло.
- Я лягу. Позже. Выпью чаю и расскажу вам все, что нужно. Вы не хотите?
Получил из ее рук чашку с чаем, глотая сладкий – приторно-сладкий и крепкий напиток. Такой они пили в прифронтовой полосе под Гродно – устроив в замке местного шляхтича госпиталь и неожиданно нарвавшись на запасы чая, кофе – настоящего кофе, не жженого желудя, и круп. Жили тогда с королевским размахом, почти неделю. Роман блаженно зажмурился.
- Вы смелая женщина, Елена … Феликсовна, - чашка с глухим стуком возвратилась на стол, - уверен, что вы справитесь. Теперь слушайте… Нитки? Ничего, что разноцветные, побуду для вас пяльцами для вышивания… или рождественской елкой.
Он попытался пошутить, чтобы еще раз увидеть улыбку на побледневших губах – улыбалась она хорошо, искренне, и лицо ее от этой улыбки преображалось, освещаясь «изнутри» теплым светом. Ему показалось, что это уже было когда-то… неровное сияние лампы под абажуром, женское лицо, с распахнутыми глазами и летящими бровями, с едва уловимым, загадочным светом «изнутри». Наверное, в другой жизни…
- Слушайте меня, если что-то непонятно, спрашивайте. Прокипятите нитки. Хорошо бы еще и в водке подержать. Нужно будет наложить шесть… - он взглянул на ее напряженные брови, тонкую морщинку на переносице, - пять швов. Края раны ровные, рана свежая, это не сложно и безопасно… Обработать еще проще…

Он говорил, объяснял, взял парочку обрывков шелковых ниток – попались почему-то красная и черная – показал, как вязать простейший узел, поминутно вскидывая глаза на припухшие губы.

0

15

Смелая, как же! Да от одной мысли, что ей вот-вот придется делать, Лену вновь начинало мутить, поэтому все оставшееся до наступления ужасающего момента время она, механистически и педантично исполняя остальные распоряжения доктора, старалась думать о чем угодно, только не о том, что… Надо же! А, оказывается, хирурги, накладывая швы, завязывают их каким-то особыми узлами! Роман Георгиевич показал ей, как именно, обмотав одну из ниток вокруг тускло отливающей бронзой шишечки, украшающей кровать у ее изголовья. У него это выходило с молниеносной быстротой – раз, и готово! А Елена, покрываясь испариной от усердия и прикусывая губы, возилась с каждым узелком чуть не по минуте.

- Но это же издевательство какое-то! У меня они просто не расставляются вот так! – экспрессивно воскликнула она, в конце концов, сунув Роману Георгиевичу под нос руку с той самой «невозможной комбинацией» из собственных пальцев. – А если и расставятся, то только при судороге!

После чего, правда, тотчас отдернула, метнула быстрый взгляд в глаза доктору, словно опасаясь его гнева. Но тот держал свое слово, смотрел спокойно, чуть иронично. И Елена от этого взгляда почему-то еще сильнее вспыхнула лицом, но не от возмущения, что он еще и смеет над нею потешаться, а смущенно – и отвела взгляд. Где она могла его видеть раньше? Впрочем, раньше перед ней ежедневно мелькало столько разных лиц, что немудрено было и встретить кого-то, похожего. Вот только слишком знакомо было это, будто бы исходящее от него, отчетливое ощущение тепла, внутренней силы и, наверное, уверенности, которое парадоксальным образом успокаивало Елену Феликсовну, но и… лишало покоя одновременно...

Покончив с уроком «макраме», Домбровская вновь пошла на кухню, откуда принесла вскоре весь недостающий инструментарий их импровизированной операционной, потом, вдруг вспомнив, что не приготовила, чем, собственно, зашитую рану перевязать, безжалостно порвала на узкие полоски ту чистую простыню, которую достала по просьбе Романа Георгиевича чуть раньше, затянула небрежным узлом на затылке вьющиеся волосы, чтобы не так жарко и в глаза не лезли. После этого, чуть помедлив, сбросила вовсе и без того давно сползшую с плеч шаль, опутывающую тело знойным коконом, оставаясь в одной сорочке на тонких бретелях. Неприлично, конечно, да ведь и он не во фраке. И, потом, взрослый мужчина, врач – чего он там не видел…

Уложив Романа Георгиевича навзничь, запретив вертеться и пытаться приподниматься – от этого края его раны немедленно расходились, а стихшее кровотечение возобновлялось вновь, Елена обработала операционное поле водкой, как он учил, стараясь, чтобы жгучая жидкость не слишком попадала внутрь – во-первых, больно, во-вторых ухудшает дальнейшее заживление, а потом, походив вокруг еще пару минут, словно примериваясь, как лучше, взяла иглу с заранее вдетой шелковой нитью и, мысленно перекрестившись, воткнула ее в кожу, оказавшуюся более упругой и плотной, чем она почему-то ожидала…

0

16

«Дьявол!» - выругался он мысленно, улыбнулся, чувствуя, как дрожит ее рука со швейной иглой. Ей сейчас хуже.
- Смелее, душа моя, - подбодрил Ольшевский, приподнимая голову и морща в улыбке губы, - мне не больнее, чем было поначалу. А когда меня касаются руки такой нежной белошвейки, это, скорее, даже приятно, - пошутил, скрипя зубами и подставляя порванный бок добровольно взошедшей на эту голгофу Елене Феликсовне.
Смотреть на нее было приятно. На какое-то мгновение пожалев о хлороформе, он почти сразу раскаялся в своем малодушии, разглядывая ее, легко двигавшуюся от стола к кровати, в тонкой сорочке с невесомыми бретелями, всматривался в строгое лицо (отчего женщина, меняя прическу, неуловимо меняет облик?) с закушенными яркими губами, и терпел, мужественно терпел… Неумелый укол, еще один, возню с нитками… Узлы она вязала просто блестяще – для человека, который полчаса назад не имел о них понятия.
- Ну вот, мне уже хорошо, - блаженно пробормотал Ольшевский. Кажется, это четвертый… или пятый узел? – водка у вас осталась, chérie?

0

17

- Пятый… - эхом, откликнулась женщина, столь же блаженно разгибая, наконец, спину. И, упираясь в насмерть затекшую от долгого вынужденного положения поясницу кулаками, поинтересовалась. – Скажите, и как только хирурги выдерживают эдак по нескольку часов?

Кроме спины, от чрезмерного нервного и зрительного напряжения у нее уже ощутимо запульсировало в правом виске, предвещая еще и скорый приступ мигрени, но сильнее было чувство закономерной гордости, которое Елена испытывала, глядя на удивительно аккуратный для столь неопытного оператора ряд разноцветных, оттого смотрящихся весьма нарядно и нетривиально, шелковых швов.

Французское ”chérie”, легкомысленное и игривое – Лена всю жизнь терпеть не могла, когда кто-либо так к ней обращался, ведь, обычно за подобным следовало какое-нибудь двусмысленное предложение или комплимент, в устах Романа Георгиевича прозвучало приятно и совсем не пошло.

- Осталась, конечно. Но для начала позвольте все же закончить начатое, - усмехнулась она и кивнула в сторону кучки бинтов. – Теперь, наверное, сядьте, так мне будет удобнее перевязывать. И руки поднимите!

Войдя во вкус, она совсем забыла недавнюю робость и вела себя, как заправская сестра милосердия, раскатывая вокруг груди своего пациента импровизированную повязку, наклоняясь совсем близко, периодически почти обнимая его, когда перехватывала свободный конец бинта с другой стороны. А в довершение, зафиксировала, чтобы не развязался, последний тур повязки собственной брошью-камеей. После чего отошла на шаг, полюбовалась, потом принесла с кухни две рюмки, в которые разлила остатки спиртного, одну протянула мужчине и проговорила весело:

- Ну, а вот теперь можно и водки выпить! Причем, в прямом смысле – за ваше здоровье!

0

18

Тени от бумажного абажура плясали на ее лице. Темные глаза блестели особенным, матовым блеском. Ольшевский бросил взгляд на брошь-камею и улыбнулся:
- Восхищен, душа моя. Чувство прекрасного вам не чуждо.
Он не удержался – стараясь, чтобы она приняла его галантный старомодный жест как шутку, и вместе с тем желая, чтобы эта странная женщина с летящими глазами увидела в нем большее – поцеловал руку, ту, в которой она не держала рюмку.
У нее были музыкальные пальцы с миндалевидными ногтями. Аристократическая кисть. Роман вспомнил про стоящее в углу пианино. На стене возле инструмента висели какие-то фотографии - они выпадали из неровного круга света, и увидеть детали было невозможно.
Ее рука пахла… нет, не фиалками. Тонкий аромат женской кожи перебивали резкие запахи пшеничной водки и чайной заварки. Кожа на ладони была слегка огрубевшей, но изящную форму кисть еще не потеряла. Мадонна в простом ситце, с трогательными ключицами и обрисованными под невесомой тканью сорочки коленями.
«Все, поплыл, черт полосатый», - беззлобно усмехнулся он, подтрунивая над собой.

После всего пережитого происходящее казалось Ольшевскому сном – он жив, ему удалось избежать ареста. Его спасла незнакомая женщина, сидящая напротив в одном белье и ежащаяся от ночной прохлады. Все это кажется нереальным и происходящим не с ним, с кем-то другим… Но он жив.
- За вас, Елена, - он впервые не прибавил к имени отчество, не улыбался, глядя ей в лицо серьезными серыми глазами, - вы сделали для меня… пожалуй, вы не догадываетесь, что сделали…
Водка скатилась в полупустой желудок. И было-то ее совсем чуть. Роман не успел поужинать. Нервы, побег, ранение… Внутри стало тепло и покойно. Он слегка захмелел, совсем немного, чтобы почувствовать легкость в движениях, не слышать саднящей боли в растревоженной ране, чтобы поверить, что возможно выжить, будучи спасенным однажды. Вопреки всему. И он знал, что это пройдет. И боль, и вера.
- Мне нужно уходить, - попытался подняться, опираясь левой рукой о спинку стула. Получилось неплохо. Туго спеленатый в корсет из полосок чистой простыни бок едва слышно воспротивился движению, но сдался и затих, – вы волшебница. Мне гораздо лучше. Совсем хорошо.
В доказательство он сделал несколько шагов по комнате, подошел к старому пианино, с наслаждением вдыхая запахи дерева и лака.
Но тут его совершенно беспардонным образом повело куда-то вбок. Висящие на стене то ли миниатюрные репродукции, то ли фотографии расплылись в черно-белые акварельные разводы, в ушах зашумело. Он постоял, опираясь о стену, и осторожно вернулся обратно.
- Почти хорошо, - добавил смущенно, и попросил, - я останусь … на час-полтора. Потом уйду.

0

19

- Отнюдь, - откликнулась женщина. И хотела затем добавить, что все как раз совершенно очевидно, нынче вечером она совершила изрядную глупость. Однако все же промолчала, потому что вдруг подумала, что ничуть об этом не жалеет, а значит – нечего и сетовать.

К тому же, дурманящие вещества, в том числе – алкоголь, попадая в организм Елены даже в самом малом количестве, обычно напрочь притупляли в ней чувство опасности, заставляя порой вести себя так, как никогда бы не сделала в здравом рассудке. Поэтому далее она некоторое время молча следила за очередной попыткой упрямого доктора доказать, что с ним все в порядке, а потом, когда он – в очередной же раз – убедился в обратном, чуть заметно пожала плечами и проговорила:

- Вы, конечно, можете уйти в любой удобный момент, однако идти в таком случае лучше прямиком в ГУБЧК, не тратя времени на бессмысленную беготню по городу… Роман Георгиевич, если я и волшебница, то боюсь, даже моих чар не хватит, чтобы наслать затмение на милицейских патрульных, которые, наверняка, попадутся на вашем пути. Или вы всерьез считаете, что едва способный идти человек в окровавленной одежде на ночной улице не привлечет к себе особого внимания?

Она взглянула на настенные часы, стрелки на которых уже пересекли границы полуночи, затем подошла к окну и выглянула из-за шторы в чернильную темень двора. За все время, которое они были здесь, оттуда не донеслось более никаких звуков, стало быть, тот, второй, что остался лежать там, все еще никем не обнаружен.

- Не говорите ерунды, какие час-полтора? Мне еще нужно хотя бы попытаться что-то сделать с вашей одеждой, - она взяла со спинки стула его пиджак, и, покачав головой, вздохнула сокрушенно. – Нет, это уже не спасти. Но сорочку можно будет попробовать отстирать… В конце концов, мне тоже жаль своего труда! Для чего я ввязалась во все это, - Елена покосилась на его повязку, невольно отмечая, что рыжая камея смотрится на этом белом фоне очень даже интересно, – если вас все равно арестуют? Не находите странным? Нет уж, вы остаетесь здесь, а завтра мы решаем, что делать дальше. Я с утра до вечера на работе, но если о вас есть, кому волноваться, просто напишите записку и скажите, кому и куда мне нужно будет ее передать.

0

20

Он наблюдал за тем, как она двигается – к окну и обратно, бросая на него немного настороженные взгляды. Сорочка колыхалась на ветру, отражала лунный свет, окружая стройный силуэт серебристым сиянием. Серебро дробилось, рассыпалось в пыль, отдаваясь мелодичным звоном в ушах. Ее голос доносился до него издалека, как сквозь вату. Да, похоже, он немного переоценил свои силы.
- Кровь не видна ночью, - глаза его затуманились, - летние ночи в Петрограде коротки, Елена. Через два-три часа рассветет. Но за это время я смогу… оказаться там, где меня чекисты искать не будут. У вас – будут. Вы рискуете, спасительница. Зачем? Записка?.. Лишнее, chérie. Вы и так много для меня сделали.
Идти ему было некуда. Да он и не ушел бы далеко. Она права. Но оставаться здесь… черт возьми, невозможно!
Роман хотел подойти к ней. Заглянуть в глаза, увидеть в черных матовых зрачках решимость, которая и пугала, и пьянила - больше, чем жалость. Не для того, чтобы пожелать остаться, чтобы понять. Останавливал только нелепый страх показаться беспомощным, слабым. Этого не хотелось.
- Если это возможно… я бы выпил еще чаю, - улыбнулся, смешно разводя руками. Поднял с пола, скомкал и снова бросил на пол окровавленную рубаху. Он выпьет чаю и уйдет. Да хоть в ближайший подвал, или подворотню, подальше от злополучного дворика-колодца. Ночью патрули ходят реже… - рубаху не выбрасывайте, я из нее кровь выжму, куда-нибудь на камни, сбить со следа чтобы подумали, что я сумел выбраться… тогда есть шанс, что вас особенно трясти не станут… - пробормотал заплетающимся языком.
Елена Феликсовна посмотрела непонятными, «мохнатыми» глазами, и, встряхнув кудрями, ушла на кухню, унося с собой его пиджак, загремела чайником и чашками. Голова продолжала кружиться, фотографии на стене раскачивались в такт бравурному и слегка фальшивому скерцо, звенящему в ушах. Он посидел немного, прикрыл глаза – и тогда перед ним начал качаться серебристый силуэт в обрамлении лаконичной, сиреневой августовской ночи.
Ольшевский вздохнул. Голова невольно клонилась к подушке. Он и не заметил, как прилег, осторожно прижимаясь щекой к белой наволочке. И заснул, раньше, чем обостренные чувства донесли до его сознания запах женщины.

0

21

Усталость, а скорее даже – нервное истощение подкралось исподволь. Еще четверть часа назад Елене казалось, что после всего пережитого за сегодняшний вечер ей ни за что не уснуть, но теперь она едва держалась на ногах. Впрочем, дел еще было много. Поэтому, вздохнув, она открыла посильнее водопроводный кран на кухне, подставляя под него обширное темное пятно на принесенном с собою мужском пиджаке. После чего еще некоторое время наблюдала, как постепенно бледнеют изначально натурально кровавые потоки, уносимые в сток водопровода цинковой раковины. Удовлетворившись результатом, аккуратно отжала лишнюю воду в полотенца, встряхнула пиджак, повесила его на дверь сушиться и лишь тогда заметила на полу возле раковины какой-то документ, видимо, вывалившийся из внутреннего кармана. Вытерев влажные руки, опустилась на корточки рядом, непроизвольно выцепив взглядом название – «Удостоверение сотрудника Петроградского Центрального Красноармейского госпиталя» и имя владельца – «тов. Ольшевского Р. Г.» Красивая фамилия… Бережно сложив раскрывшиеся от падения «корочки», Елена на время положила удостоверение на буфет, а сама принялась за приготовление чая.

- Вот, возьмите, это выпало из ваше… го кармана… - начав фразу нормальным тоном, женщина резко понизила его почти до шепота, когда поняла, что тот, к кому она обращается, кажется, ее уже не слышит. Ольшевский, привалившись на здоровый бок, но при этом – почему-то свесив ноги с кровати на пол, лежал с закрытыми глазами.

В первую секунду похолодев, Елена было бросилась к нему, но рассудок тотчас же подсказал очевидное – просто спит. С облегчением переведя дух, молодая женщина опустила на стол принесенный чай, после чего придала отключившемуся в ее ожидании гостю человеческое положение, уложив на постель и его ноги, предварительно стянув с них ботинки. От ее усердия Ольшевский и не подумал проснуться, только что-то пробормотал и поморщился, устраиваясь поудобнее. И глядя, как он гнездится в ее постели, Лена вновь не смогла отчего-то сдержать короткой улыбки. Потом сама устало присела за стол под абажуром и отпила из его чашки уже остывающий крепкий и сладкий, точно патока чай, поморщилась – и отставила в сторону. Было тихо, лишь где-то в глубине комнаты зудел комар, да равномерно тикали часы на стене…

Открыв глаза на другое утро, Елена тотчас же судорожно вскинулась, глядя все на те же часы, и тут же тихо охнула, хватаясь за шею – она так и заснула, cидя за столом, уронив голову на руки. Слава богу, не проспала – стрелки на циферблате показывали без четверти восемь, а значит, у нее еще достаточно времени, чтобы собраться и уйти, не спеша. Сеансы в «Колизее» начинались лишь с десяти утра, продолжаясь до восьми вечера.

Роман Георгиевич еще спал, и Лена долго рассматривала его бледное, с залегшими глубокими тенями, но совершенно спокойное и умиротворенное лицо, вновь возвращаясь к вчерашней мысли о том, что, несомненно, где-то видела его раньше. Вторая мысль тоже касалась прошлого, но уже вполне себе приближенного и была, увы, менее приятна. Поднявшись со стула, она на цыпочках подошла к зашторенному окну, которое так и не закрыла на ночь, и выглянула на улицу. Тело уже убрали… Сердце в груди резко подпрыгнуло, забилось часто под подбородком. Прижимая к шее ладонь, Елена оглянулась на Ольшевского и прошептала, обращаясь к нему:

- Роман Георгиевич, просыпайтесь, пожалуйста!

0

22

Сначала было тепло и покойно, потом пришли сны – отрывочные, бестолковые. Без начала и конца. То снилось ему, что он летит куда-то вниз, в пропасть, чувствуя, как холодеют виски, то являлся странного вида человек, в смокинге и мятом котелке, со сбитым набок галстуком цвета старого бордо, посыпанным сигарным пеплом, и дребезжащим тенором объявлял: «Мадам, месье, Андрэ Белый!» То маячил женский силуэт, без лица, с точеными обнаженными плечами, тонкими пальцами, лениво перебирающими струны гитары. Пальцы двигались сами по себе, отдельно от женщины, словно змеи, мягкое ленивое контральто заводило: «Дыша-а-ла-а но-очь…» Потом снова свет, вспышка, зарево, и темный колодец. И испарина на висках.
«Роман Георгиевич!»
Ольшевский открыл глаза. Так, словно только что их закрыл, убаюканный качанием бежевого абажура, а открыл – уже утро, серое питерское утро.
- Да? – он с размаху присел на кровати, позабыв о залатанной ране. Бок напомнил о себе смутной болью, однако оттого, что он поднялся слишком быстро, комната перед глазами совершила неожиданный кульбит, - простите… Я заснул.
Признав этот позорный свершившийся факт, он понял, что с него снимали ботинки, что хозяйка квартиры спала вообще непонятно где – в единственной комнатке больше не было подходящей мебели.
- Что случилось? – Роман сел на постели, оглянулся, не обнаружив ничего и никого лишнего, бросил на ее лицо встревоженный взгляд и, поднявшись, подошел к окну – осторожно выглядывая из-за занавески. Ветерок гулял по ногам. Отчего-то стало знобить, зубы выбили чечетку. Бетонный колодец был пуст, лишь бурые пятна у серого паребрика – следы вчерашнего происшествия. Внизу тихо гудели чьи-то голоса, низкими басовыми нотками. Пауза... Потом снова: «…Бу-бу-бу… говорят, голову пробили…»
- Его убрали, - шепотом сообщил он, не оборачиваясь. - Значит, сейчас, или немногим позже, по квартирам пойдут сотрудники уголовного розыска. Надо уходить.
Взгляд остановился на старых ходиках, висящих на стене. Почти половина девятого. Черт! Черт!
Плохо, что заснул, не ушел ночью. Он провел языком по сухим губам. «Пить хочется». Глаза женщины казались испуганными, на висках залегли серые тени. Она выглядела уставшей, а ведь ей пора на работу… Где она работает?
- Елена Феликсовна. Где моя одежда? Мне нужно… - подошел к ней, взял за руку, как вчера. Рука казалась ледяной, и он изумленно поднял на нее глаза, - вам холодно? Вы спали вообще?

0

23

- Вам нужно снова лечь в постель, Роман Георгиевич, - сказала и поразилась, как уверенно вышло. – Не волнуйтесь, я спала, - добавила она, не уточняя, как и где именно, взглядом запрещая ему дальнейшие расспросы на этот счет, но руки своей – когда Ольшевский, как и вчера, захватил ее в свою ладонь, не высвободила, рефлекторно отмечая, какая она горячая. – К тому же, у вас, кажется, жар.

Приподнявшись на цыпочки – вчера он отчего-то показался ей менее высоким, совершенно естественным жестом, Елена мимолетно коснулась губами лба мужчины, убеждаясь в своем предположении относительно лихорадки. Потом потянула его за руку в сторону кровати, увлекая за собой, заставила сесть, сама же осталась стоять рядом.

- Мне скоро уходить на работу. Это недалеко отсюда – кинотеатр «Колизей», я там аккомпаниатором… - слово «тапер» ей не нравилось, в нем слышалось что-то уничижительное. – Ключ от квартиры есть только у меня – закрою дверь снаружи на замок. Даже если придут – никому не покажется странным отсутствие хозяев посреди рабочего дня. Поймите, сейчас уходить некуда! За всеми выходами из дома наверняка следят. Возможно, вечером, когда стемнеет… А сейчас мне нужно собираться, простите!

Не дожидаясь его ответа, Елена решительно развернулась, направляясь к платяному шкафу, достала необходимые ей вещи и ушла на кухню, оставив Ольшевского в комнате одного. Через некоторое время вернулась, уже полностью собранная, в строгой блузке и юбке, пушистые волосы стянуты в аккуратный узел – ни дать, ни взять, классная дама из женской гимназии. Да, впрочем, так ее и звали за глаза на работе. Лена это знала, но ничуть не обижалась. В конце концов, не самое обидное прозвище на свете.

- Я согрела чайник. В буфете на кухне есть заварка, сахар, что-то там еще съедобное… Когда проголодаетесь, не стесняйтесь, а я, когда вернусь вечером, приготовлю что-нибудь более основательное.

0

24

- Ах, да, аккомпаниатором, – пробормотал он.
Ясно. Пианино в углу. Музыкальные пальцы. Ее губы были мягкими и прохладными. И на цыпочки он вставала смешно, слегка запрокидывая подбородок – открывая белую ямку на шее, выглядевшую трогательной и беззащитной. Судя по манерам, Елена окончательно уверилась в его беспомощности, и сочла возможным решать все сама. Экая независимость!.. Ольшевский улыбнулся ей вслед, вернулся на кровать и присел, постукивая зубами. Лихорадит, в самом деле. Плохо это, и некстати, ох, как некстати!
Она вернулась преображенной. Подтянутой, холодноватой.
- Я останусь, - согласился Ольшевский. Спорить не имело смысла, донкихотствовать глупо. Выйти из квартиры, чтобы со своим раненым боком попасть на глаза милиционеру? Но скоро тут будет ЧК. Как только соотнесут, чей труп найден в подворотне… - останусь до ночи, ночью уйду. Если будет спокойно.
В том, что будет спокойно, он сомневался… разве что чекисты, как и милиционеры, поверят в то, что Роман Георгиевич Ольшевский, подозреваемый в участии в «Петроградской боевой организации Таганцева» сумел бежать и укрыться где-то в другом месте. В это доктор не очень верил. Но выбирать не приходилось, пока.
- Елена Феликсовна, по дороге зайдите в аптеку на Поварской, купите аспирина и карболки. Пожалуйста. Деньги в пиджаке.
Пиджак, еще не просохший, но посвежевший, он получил, вытащил из бумажника несколько смятых купюр – с запасом. И, смутившись, попросил купить краковской.
Она ушла, погремев у двери ключами. Он слышал, как ключ в замке провернулся несколько раз, потом раздались легкие шаги по лестнице, и – тишина, разбавляемая лишь мерным тиканьем ходиков.
Роман Георгиевич закрыл окно, задернул занавески и осторожно прошелся по комнате. Спать не хотелось, познабливало, ноги казались ватными. Сходил на кухню, разыскал заварку, сахар и мешочек сухих бубликов, остро пахнущих ванилином и корицей. Есть не хотелось, а пить – ужасно. Ольшевский вскипятил воду на примусе, заварил чай, выпил большую чашку – нашел ее в приземистом, пузатом, как купчиха на воскресной ярмарке, старомодном буфете. Чашка была синяя с золотым ободком. Уютная. Взмок, как мышь, моментально. С удовольствием выпил еще чашку горьковатого чаю и сгрыз два бублика, окуная их в кипяток.
Ополоснул руки и лицо у жестяного рукомойника там же, на кухне.
И вернулся в комнату. Солнце проливалось в нее через закрытые бледно-оливковые занавески, наполняя пространство рассеянным теплом. Он с интересом разглядел спартанскую обстановку, подошел к пианино, поднял крышку, погладил клавиши. Прокравшиеся сквозь занавеси солнечные лучи играли на стене, плескаясь обрывками света на полинявших обоях и двух фотографиях, которые он не смог рассмотреть вчера. На одной – две серьезные девочки-гимназистки, с напряженными лицами и строго сжатыми губами, косичками-бубликами, белыми фартучками, кокетливо повязанными поверх суконных гимназических платьев. Со второй фотографии на него смотрела Елена. В легкомысленной белой шляпке со стоящими дыбом лилиями и лентами на тулье, широкими полями, жемчужной нитью на шее, кудрями, выбивавшимися из-под шляпки в тщательно продуманном беспорядке, и влажно блестевшими зубами.
И он вспомнил.

0

25

- Гражданка! – стремительно спускаясь по лестнице, погруженная в свои мысли Елена далеко не сразу поняла, что обращаются именно к ней.

Замерев на месте, Домбровская медленно обернулась к окликнувшему ее на площадке между вторым третьим этажами молодому человеку, почти мальчишке в потертой кожаной тужурке, но при этом одновременно – в новенькой милицейской фуражке.

- Да… слушаю…
- Предъявите ваши документы! – она подчинилась без лишних слов, опасаясь, что если произнесет хотя бы одно, то мгновенно выдаст себя дрожью в голосе. – Дом-бров-ская Елена Феликсовна, - прочитал почти по слогам милиционер, почему-то перенося ударение в ее фамилии на последний слог. – В этом доме проживаете?
- На пятом этаже, - глухо откликнулась она и назвала по его требованию номер квартиры.
- Вчера, между восемью и одиннадцатью часами пополудни находились у себя дома?
- Я работаю до десяти вечера, - уклончиво ответила Елена. Парень внимательно взглянул на нее, поинтересовавшись, где именно. Она назвала, чем еще больше, кажется, усилила его любопытство. Потому что он вдруг почему-то принялся расспрашивать, какие фильмы идут сейчас у них в кинотеатре. Елена недоуменно перечислила несколько – репертуар она, разумеется, помнила назубок. – Боюсь, что если начну оглашать весь список, то опоздаю к утреннему сеансу, – заметила она, наконец, отважившись взглянуть ему в лицо. – В чем дело, собственно? Прошу извинить, но мне пора…
- Хорошо, можете идти, Елена Феликсовна, – еще раз пристально на нее глянув, милиционер небрежно тронул ребром ладони козырек своей фуражки, протянул ей назад паспорт и пошел куда-то вверх, а Домбровская побежала дальше вниз. И лишь только когда достигла первого этажа, выскочила вон из парадного, едва не сбив с ног татарина-дворника, тотчас же закудахтавшего ругательства на своем наречии, пробежала еще несколько метров до ближайшей подворотни, остановилась, прижалась спиной к шероховатому темному камню стены и, зажмурившись, стала пытаться успокоиться. Всеми мыслями при этом она была там, возле дверей своей квартиры, в которые, возможно, именно в этот момент постучал милиционер в новой фуражке. Но, кроме того, чтобы мысленно умолять его не делать этого, ничего больше для Романа Георгиевича – и, в общем-то, для себя самой, сделать сейчас не могла. Поэтому, немного смирив дыхание, убрала паспорт в ридикюль и с тяжелым сердцем побрела на работу, размышляя о том, удастся ли сегодня вернуться с нее домой.

В тот день, в течение первых нескольких сеансов, Елена вздрагивала и оборачивалась на каждый шорох за своей спиной, коих раздавалось немало, если учитывать, что в их "Колизее" пианино аккомпаниатора располагалось в зрительном зале таким образом, чтобы тот мог видеть происходящее на экране действие, подбирая подходящую к нему музыку. А стало быть – спиной к зрителям. Потом постепенно стала успокаиваться, а к вечеру вовсе и была почти собой, обычной, поверив, что сегодня на работу ее арестовывать уже вряд ли кто-то придет. И даже отпросилась у начальства домой на пару часов пораньше, объяснив необходимость уйти тем, что, кажется, заболела. И, глядя на нее – бледную, с глубокими тенями, от бессонницы залегшими под глазами, в это невозможно было не поверить.

На обратном пути, как и собиралась, зашла в Елисеевский, купила два фунта ситного с изюмом хлеба, затем, подумав, еще какого-то сыра, яблок и бутылку красного вина. Ну и, конечно, обещанной Роману Георгиевичу краковской колбасы. После чего навестила и указанную им аптеку, где приобрела аспирин и флакончик карболки. Наконец, довершила поход по магазинам покупкой новой мужской сорочки, прикинув размер на глаз. В серый бумажный пакет, в который она была упакована, Елена аккуратно подсунула купюры, врученные ей утром Ольшевским. Тогда она не стала спорить, понимая, что Роман Георгиевич начнет сопротивляться и отказываться от подобной благотворительности. Но преодолеть впитанный от рождения постулат о том, что приличные люди за хлеб и лекарства денег не берут, казалось еще менее возможным, чем любое, даже самое громкое грядущее сопротивление с его стороны.

Спустя еще полчаса, Елена, замирая сердцем, входила в парадное своего дома. Дверь квартиры выглядела точно такой же, как и утром, ничто не указывало на то, что ее кто-либо пытался вскрыть или сломать. Все еще не веря своему везению, она осторожно толкнула ее – закрыто. И тогда уж поставила тяжелые сумки на пол и полезла за ключами, испытывая счастье, которого давно не чувствовала.

- Это я! – бросила в пустоту, никто встречать ее, конечно, не вышел. – Роман Георгиевич, я вернулась, вы дома?

0

26

Шесть лет прошло, а кажется, будто вечность. Январь пятнадцатого года выдался злым, слякотным, бьющим по лицу наотмашь ледяной крупой, и заставляющим редких пешеходов передвигаться по улицам перебежками, прижимаясь к стенам и пряча озябшие лица в меховые воротники. Штабс-капитан Ольшевский, подтянутый, стройный, выбритый до блеска на подведенных румянцем скулах, отдавал извозчику полтинник, скатывался по ступенькам в подвал, вход в который был освещен единственным качающимся на ветру фонарем. Зыбкий свет вырывал из мрака силуэт собаки дворянской породы. Пес сидел, повернувшись к визитерам гордым профилем, загнув хвост баранкой, и придерживал лапой хохочущую маску. Роман Георгиевич, нетерпеливо перебирая ногами, платил пять рублей, и, чертыхаясь и вытирая носовым платком мокрое лицо, входил в зал, усаживался поближе к камину. Нервные поэты в лиловых галстуках сменяли друг друга, поэтессы ломающимися голосами читали свои стихи, уныло, с завываниями. Он иногда слушал, иногда нет, позевывал, шарил взглядом по стенам, где развешаны были кубические картины, пил шато-лафит, ел телятину с базиликом, и глазел на маленькую эстраду в ожидании Элен.
Она появлялась ближе к ночи, томная, с загадочными тенями под глазами, садилась у пианино, подперев рукой подбородок. Узкая кисть, открытые плечи мерцали в темноте, впитывая теплые каминные блики. Певица сидела так несколько минут, оглядывая зал, трогала мизинцем уголки чувственно-кровавого рта. От этого жеста Ольшевский воспарял под низкий потолок подвальчика в состоянии, близком к газообразному, и первым начинал неистово аплодировать, когда женщина брала в руки гитару. Элен бросала в зал снисходительный взгляд, лениво перебирая струны, и пела грудным, мягким контральто короткие романсы, наполненные животной, смутной тоской.
На третий день паломничества он решился, и после выступления приволокся к ней в гримерку, отправив восвояси вертлявого мальчишку.
- Мадам никого пускать не велела! - гундосил пацан, поглядывая на Ольшевского злыми совиными глазками, - а цветы я отнесу, вы извольте записочку приложить.
Мальчишке отчаянно хотелось заработать гривенник.
- Пшел, - лаконично ответил Роман Георгиевич. Постучал согнутым пальцем, толкнул носком сапога дверь, держа перед собой корзину пармских фиалок, мятых и влажных, с неостывшими каплями росы на лепестках.
- Мадам! – коротко, но прочувствованно.
Из-за корзины с цветами разглядеть хрупкую певицу в тесном пространстве между рассветно-розовыми боа, шляпками и палантинами цвета вечерней луны удалось не сразу…

***
Он подождал несколько секунд, прислушиваясь к ее шагам, шорохам, потом вышел, привалившись к дверному косяку. В наброшенном на плечи пиджаке, под которым красноречиво сияла перебинтованная грудь, с бледным лицом, странно поблескивающими глазами и легкой улыбкой, которую с учетом всех обстоятельств прошедших суток можно было счесть за иллюстрацию лихорадочного бреда.
- Добрый вечер, - сказал Ольшевский. Подошел к ней близко, совсем близко, так, что можно было поймать ее учащенное дыхание. Взял сумки – невольным жестом привычного к таким вещам воспитанного человека, и, хотя подживший бок отчаянно сопротивлялся, добычи из рук не выпустил.
Продолжал смотреть, не веря и узнавая. Выдохнул, декламируя:

- Здесь цепи многие развязаны, —
Все сохранит подземный зал,
И те слова, что ночью сказаны,
Другой бы утром не сказал…

Улыбнулся еще раз, и ушел на кухню, оставив Елену Феликсовну стоять посреди комнатки – должно быть, в полном недоумении.

0

27

Ольшевский явился на ее зов не сразу. И в первый же момент Елена ощутила в нем некую необъяснимую словами перемену, помешавшую ей, как собиралась еще пару минут назад, входя в квартиру, поинтересоваться его самочувствием и расспросить, как прошел день. Подойдя к ней, он остановился совсем близко, с улыбкой вглядываясь в лицо недоуменно взирающей на него женщины, а потом вдруг чуть склонился, и Елене на какое-то мгновение грешным делом показалось, что Роман Георгиевич ее сейчас поцелует. Но, вместо этого, он просто забрал у нее сумки, словно бы замкнув прикосновениями своих рук к ее собственным вольтову дугу внезапно возникшего между ними напряжения. И результатом этого «разряда» стала яркая вспышка румянца на щеках Елены Феликсовны.

Еще большее смятение охватило ее, когда он вдруг продекламировал вслух четверостишие, которое обычно печатали на программках их «Собаки». Такое чувство иногда бывает, когда, резко проснувшись, мучительно пытаешься вписаться в реальность, отделяя существующие наяву события от вымышленных, только что приснившихся – и не можешь - в течение каких-то долей секунд, которые кажутся бесконечно долгими…

Словно завороженная, она постояла немного, а потом медленно пошла на кухню следом за исчезнувшим там Ольшевским.

- Простите, Роман Георгиевич, я, должно быть, кажусь вам странной, - проговорила она, вглядываясь в лицо обернувшегося при ее появлении мужчины, - но… я не совсем понимаю, что вы имеете в виду? Мы были знакомы – раньше?

0

28

Он кожей почувствовал, как она вошла, хотя Елена ступала беззвучно. Выложил на стол кольцо краковской, обернулся и посмотрел в глаза, гася глупейшую ухмылку на губах, чтобы не быть заподозренным в скудоумии. То ли от эйфории, охватившей его, то ли оттого, что лихорадка путала мысли, он ответил не сразу, через ставшую вязкой как кисель паузу.
- Да. Знакомы. Элен д’Омбр, - серые глаза смеялись, - вы помните, в начале пятнадцатого года, к вам в гримерку ворвался штабс-капитан, с корзиной фиалок, опрокинул стул, пытался объясниться, а потом чуть не подрался с аккомпаниатором?

Ольшевский сморщил в улыбке губы, наблюдая за ее подвижным лицом и нахмуренными бровями. Она была смущена, щеки покрылись нежным, почти девичьим румянцем. Тонкая линия скул на фоне тусклого света кухонной лампы светилась розовым.
Роман Георгиевич отвернулся, с преувеличенным вниманием разглядывая баночку желтого стекла с белым кристаллическим порошком.
- Аспирин, прекрасно! Вы ангел, душа моя, - сообщил, не оборачиваясь, и продолжая методично выкладывать продукты на стол, - пока вас не было, в дверь стучали дважды. Я притворился глухим и немым, и готов был при случае слиться оттенком лица с занавесками в комнате. Но визитеры вели себя пристойно – дверь выломать не пытались, в окна не лезли… Я не знал, у вас, оказывается, можно выйти в окно и перебраться по крыше на крышу соседнего дома.
Он сказал еще что-то, правильное и округлое. И обернулся. Елена продолжала стоять у входа на кухню.
- Вспомнили, chérie? – насмешка в его голосе испарилась быстрее утреннего тумана, а баритон стремительно осел в тянущую хрипотцу, словно кран повернули, - признайтесь, такое сложно забыть. Или… я слишком самонадеян?

0

29

Настроение испортилось еще с утра, когда в ее уютную квартирку-мансарду на Итальянской в очередной раз явились Агнешка и заплаканная маменька, со словами, что так больше не может продолжаться. Элен должна поехать вместе с ними, поговорить с отцом, попросить прощения – и все у них будет по-старому. Однако именно этого меньше всего и хотелось паршивой овце знатного шляхетского рода, отлученной от родного дома более трех лет назад за чересчур сильное стремление к осуществлению детской мечты стать артисткой. Но для Феликса Домбровского, дипломата и видного чиновника Министерства иностранных дел, подобный выбор старшей дочери был немногим лучше чем, если бы она напрямую заявила ему о желании стать проституткой. В этом споре каждый остался при своем – Элен вскоре, действительно, сделалась довольно известной и модной, правда, в узких, богемных кругах исполнительницей русских романсов, а суровый родитель – при знатной фамилии, которую запретил Елене «марать» этой своей сомнительной славой. Впрочем, к нынешнему времени, она чувствовала себя не хуже и с новой, вернее, с той, которую придумала в качестве псевдонима, сократив собственное имя и изменив фамилию на французский манер - Элен д` Омбр...

***

Это было настолько нереально, что просто невозможно поверить! Конечно, она вспомнила. И при этом воспоминании, смешном, но одновременно, до сих пор немного стыдном, тотчас же захотела тоже с чем-нибудь слиться, сделаться прозрачной, незаметной, чтобы он не смотрел на нее так. Почти, как тогда, шесть лет назад.

- Забыть – сложно, но еще труднее, оказывается, вспомнить, - она тихо усмехнулась, отделяясь от стены, подошла к столу, взяла одно из крупных румяных яблок, покрутив его в руках, взглянула на Ольшевского и протянула ему. – Вот, совсем как в Библии, да? Съешьте его, а потом сразу примите лекарство… Только сперва вымойте!

Ей нужно было сейчас немного времени. И лучше, если наедине с собой, чтобы привыкнуть к реальности происходящего, поэтому Лена намеренно игнорировала все попытки вызвать себя на откровенный разговор, отвлекаясь от того, что, вероятно, более всего теперь интересовало стоящего перед ней мужчину, на какие-то обыденные вещи.

- Еще я купила вам новую рубашку. Размер выбирала на глаз, но, мне кажется, не ошиблась. Не хотите пойти, примерить? - сказала она, взглядом указывая на серый бумажный сверток. – А я, тем временем, пока займусь нашим… праздничным, по случаю, как выясняется, повторного знакомства, ужином.

0

30

- Да, конечно, - он взял из ее ладони румяное, с глянцевой кожицей яблоко, - я делаю это, не задумываясь.
Ее рука была теплой. Ольшевскому показалось, пальцы слегка дрожали – возможно, просто показалось. Он жадно искал глазами ее глаза - настойчивой пчелкой звенела в ушах мысль - знает ли она то, что знал он, или их давняя встреча осталась в ее воспоминаниях кусочком нелепого фарса?
Через два дня Роман уехал на фронт, а позже кто-то сказал мимоходом, что «Бродячую собаку» закрыла полиция. Но смутные мысли о несбывшемся преследовали его и там, под Сувалками. Он засыпал на узкой походной койке, слушая завывание ветра в печной трубе, и снились ему тонкие женские пальцы, перебирающие гитарные струны. Потом было утомительное отступление, кровавые, короткие штыковые атаки, свист шрапнели, тоска… контузия. Госпиталь, тиф. Все забылось.
Ольшевский вымыл яблоко, повертел в руке, не сводя с взгляда с ее лица. Елена Феликсовна по-прежнему избегала смотреть на него прямо, преувеличенно деловым тоном сообщила о купленной сорочке, и тут он с запоздалым чувством стыда вспомнил, что разгуливает в пиджаке на голое тело. Смущаться, как барышня не стал, лишь улыбнулся своей увлеченности.
- Символично, - в серых глазах плясали чертики, - очень. Искушение опасно и сладко, душа моя. Вы собственноручно толкаете меня на погибель, Элен.

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

Хотелось смеяться, шутить, слегка подтрунивать над ее смущением – видеть, как она хмурит брови, покусывает губы и старательно отводит глаза. Это было... приятно. В неожиданном преображении певицы арт-кабаре из далекого прошлого, женщины-вамп с губительными черными глазами и алыми губами в классную даму сквозило что-то особенно волнующее.
- Простите, расшалился. На лирику потянуло, - извинился он, по-своему трактуя упорное Ленино молчание, - пойду, примерю сорочку.
Забрал серый сверток и вышел в комнату. Сорочка оказалась впору, он в ней и остался, старательно разгладив руками складки на тонкой ткани. Заняться бы раной… Но позже, сейчас ужин. Из пакета с легким шелестом вылетели купюры – похоже, те самые, что он вручил ей утром. Роман Георгиевич покачал головой. Наклонился, поднял деньги. Слишком резво наклонился. Раненый бок протестующее всхлипнул, ноги задрожали, в глаза плеснуло сиреневой темнотой. Черт, надо быть осторожнее. Он добавил, не считая, еще несколько банкнот из бумажника и, воровато оглянувшись, подсунул их под фарфоровую то ли собачку, то ли еще какую-то зверушку на пианино.
С хрустом и наслаждением вгрызся в яблоко – брызнуло соком на подбородок, во рту защипало, кисло, но приятно. Расправившись с символом грехопадения в минуту и оставив от него не менее символический хвостик, Роман Георгиевич вернулся на кухню. Елена неторопливо переходила от стола к буфету, раскладывая на тарелки кружочки краковской и аккуратные квадратики ситного.
- Я могу помочь, - сообщил он, вскрывая баночку с аспирином. Разболтал пару чайных ложечек в воде, выпил, морщась от оскомины, и повернулся к ней лицом, шагнув наперерез и удерживая за руку, - я умею нарезать сыр. Поверьте, у меня получится.

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Тебе, из тени в тень скользящей...