Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Тебе, из тени в тень скользящей...


Тебе, из тени в тень скользящей...

Сообщений 31 страница 37 из 37

1

* в названии темы использован парафраз строк из стихотворения А. Блока «Пляски смерти».

Время и место действия:
Петроград, август 1921 года.

Действующие лица:
Ольшевский Роман Георгиевич, 33 года, врач Петроградского Центрального Красноармейского госпиталя.
Домбровская Елена Феликсовна, 28 лет, штатный аккомпаниатор синематографа «Колизей», бывш. "Галант", что на Невском проспекте, 100, в прошлом певица арт-кабаре «Бродячая собака».

Дополнительно:
Дело «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» — одно из первых в Советской России дел после революции 1917 года, где массовому расстрелу подверглись представители научной и творческой интеллигенции, в основном Петрограда. В 1921 году ВЧК по делу «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» было арестовано 833 человека. Расстреляно по приговору или убито при задержании 96 человек, отправлено в концентрационный лагерь 83, освобождено из заключения 448. Судьба многих неизвестна. Чекисты приравнивали это дело к Кронштадтскому восстанию.

0

31

«Мадам!» - Элен, сидящая перед зеркалом в своей маленькой полузатененной гримерке, сложив руки на столик и опустив на них странно шумящую голову, резко вскинулась и увидела в отражении у себя за спиной… большую корзину пармских фиалок. Которая, между прочим, хоть этого и не могло быть в принципе, будто бы парила в воздухе, направляясь к ней. Испуганно обернувшись, впрочем, тотчас же и успокоилась, тихим грудным смехом коротко рассмеялась над секундной, но полностью завладевшей всем существом, растерянностью. Все-таки отважился… Три дня гипнотизировал ее взглядом из-за столика, неподалеку от камина, громче всех кричал браво и аплодировал, хотя, уж заслуживала ли она таких бурных восторгов? Впрочем, нет, почему? Сегодня она, в самом деле, пела совсем неплохо. И пела – для него, периодически бросая краткие и томные взгляды, чуть заметно улыбаясь... Еще в самом начале вечера, Оля Судейкина поинтересовалась, отчего это их Элен сегодня совсем не в духе? Она попыталась отболтаться пустяками, но проницательная «фея кукол», выслушав ее, тонко улыбнулась и вдруг вложила в ладонь Лены крохотный белый пакетик, пояснив, что злоупотреблять, конечно, не стоит, но в минуты сильной душевной тоски – очень помогает. Потом подмигнула и исчезла, словно, действительно, была нематериальным созданием. И, надо сказать, в самом деле, помогло. Правда, не слишком-то надолго. Недавнее ощущение полета и восхитительной эйфории быстро покидало сознание, оставляя лишь шум в ушах и головокружение, хотя, до конца еще и не выветрилось.

Вновь обернувшись к зеркалу, Элен поправила чуть сбившийся набок черный страусовый эгрет, отчего он кокетливо закачался, и с видом королевы шагнула из тени навстречу молодому офицеру в новенькой, с тускло отливающими золотом погонами штабс-капитана, форме, словно бы вновь выходя на сцену.

- Отчего же сразу «мадам»? – подошла почти вплотную, взяла из его рук нежные фиалки, прижалась к ним на мгновение лицом, вдыхая тонкий аромат, затем, не глядя, отставила куда-то в сторону и стала, улыбаясь, рассматривать вблизи своего нежданного гостя. Он был, вероятно, немногим старше самой Элен и столь пристального внимания к своей персоне, казалось, совершенно не смущался, сам смотрел на нее чуть нахально и весело. – Спасибо за цветы – они восхитительны.

Потом, все так же, не сводя с него глаз, стянула с одной руки долгую и узкую, словно гусеница, черную атласную перчатку, и смазала освобожденной ладонью кроваво-алую блестящую помаду со своих губ, не слишком заботясь об аккуратности этого демакияжа, с удовольствием отмечая, как меняется выражение его глаз…

- Элен! Лена! Иди скорее в зал, там только что Маяковский устроил такое… - Кирик, ее аккомпаниатор, ушастый и рыжий, влюбленный в Элен до беспамятства, опешив, замер на пороге гримерки. Да и они тоже отпрянули друг от друга от неожиданности, хотя всего за секунду до того бешено целовались.

- Дверь! Отчего вы не заперли на замок дверь, мой храбрый воин?! – простонала мадемуазель д`Омбр, мгновенно оценив всю водевильность этой сцены и заходясь почти истерическим приступом смеха.

***
Ольшевский взял ее за руку и тем самым будто бы вновь выдернул в реальность, остановив сомнамбулически - спокойные и мерные действия, которые Елена совершала, нарезая и раскладывая колбасу, хлеб и яблоки, пока он переодевался.

- Да, конечно, возьмите, - она покорно отдала ему нож, а сама понесла в комнату уже приготовленное и дальше засуетилась с посудой, сервируя стол под бежевым абажуром.

Позже туда вошел и Роман Георгиевич с тарелкой, где нарезанный, действительно, очень тонкими ломтиками, был аккуратно разложен сыр. В другой руке он нес вино. И Елена вдруг поймала себя на мысли, что все это – и мягкий, приглушенно-желтый свет, и эти столовые приборы на скатерти, и оливкового цвета занавески, которые мягко шевелит сквозняк из распахнутого, уже начинающего темнеть проема окна, и даже этот высокий мужчина, стоящий посреди ее маленькой комнаты, ожидая дальнейших распоряжений, куда и что поставить, выглядят как-то совершенно уютно и по-домашнему. Словно подобное происходит здесь каждый вечер. И подумав об этом, смутилась, словно юная барышня.

- Все готово, прошу к столу, - проговорила она, когда вино и сыр нашли на нем свое место. А потом вдруг, выдохнув, покачала головой, умоляюще посмотрела на Ольшевского и выпалила. – Роман Георгиевич, вы теперь считаете меня распущенной особой, но в тот день… Понимаете, я незадолго до этого окончательно с отцом разругалась – он вновь потребовал, чтобы я все бросила, вернулась к ним. Я очередной раз отказалась. А в тот день вся моя семья отбыла в Шанхай, отца туда направили по дипломатической линии. С тех пор я их больше не видела… И кокаин – я же никогда его раньше не пробовала, да и потом - тоже…

0

32

След от помады нервным алым мазком остался на щеке. В глазах потемнело, в животе заворочался горячий, пульсирующий шар. Ольшевский сделал шаг вперед, наткнулся на стул со стоящей на нем корзиной, чертыхнулся тихо, сквозь зубы.
От шато-лафита слегка кружилась голова. Фиалковое послевкусие таяло на губах, смешиваясь с влажным ароматом цветов и вкусом ее губ. Она пахла терпкими духами и немного – пудрой. Роман успел увидеть искорки смешливого безумия в ее глазах, понял, что качающийся паяц в черных зрачках женщины – его собственное отражение, уронил стул вместе с корзиной под ноги, и, наступая щеголеватыми армейскими сапогами на лиловые лепестки, поймал напряженными руками ее голову, продлевая поцелуй. Эгрет из страусовых перьев с печальным всхлипом свалился на захламленный пол.
...Он путался пальцами в ее волосах, гладил затылок, молча, исступленно, наслаждаясь запахом ее кожи, скользил руками по гибкому, податливому, как воск, телу. Это был странный поцелуй, смесь необузданной страсти и вседозволенности греха. Вкус кармина мешался с хищным блеском зубов, вдох с выдохом, светящаяся, теплая кожа плавилась и пела под его руками...

Грохот распахнувшейся двери и тенорок аккомпаниатора вернули штабс-капитана Ольшевского с небес на землю и из сияющих глубин грехопадения – в суровую реальность.
- У меня были заняты руки, - он многозначительно дернул бровью, с волчьей улыбкой взглянув на хохочущую Елену, и рявкнул, бешеными глазами упираясь во взмокший лоб рыжего лопоухого идиота, - не пошли бы вы… к чер-рту, милстисдарь?!
«Милстисдарь» к черту не пошел, и зря. Железной рукой Роман Георгиевич взял его за шиворот и выволок в коридор. Элен упала на стул и запрокинула голову, продолжая смеяться. Ее зубы блестели распутно и влажно. Ноги утопали в фиалковом великолепии. Штабс-капитан совершил прыжок от двери к коленям певицы, но выдворенный прочь назойливый импресарио вернулся, и не один...

***
- Вы оправдываетесь, душа моя? – в серых глазах плескалась легкая ирония, - не нужно. Этого не нужно сейчас. Вы были прекрасны тогда, вы прекрасны сегодня. Просто… иначе.
Низкие гитарные аккорды звучали невидимой музыкой, хрипловатое контральто пело о несбывшемся. «Сейчас» было пугающим, более мимолетным и зыбким, более… неопределенным, чем их давняя встреча шесть лет назад, но оно было.
Ольшевский улыбнулся собственным мыслям, откупорил вино и разлил по бокалам. Свет лампы под абажуром отражался в кроваво-красном напитке маленькой луной. Он встал, салютуя бокалом.
- За вас, chérie, – звон стекла отдавался в ушах дрожащими обертонами, - позволить себе сойти с ума… может каждый. Хотя бы иногда, хотя бы на мгновение. Жизнь без этого была бы слишком пресной…
Он смотрел, как она пьет вино. Небольшими глотками. Тени плясали на белой шее. Ела она так же, сдержанно, аккуратно, словно смущаясь и бросая на него взгляды, определить значение которых он затруднялся.
Сам Роман Георгиевич ел быстро, война научила. Так же быстро насытился, промокнул салфеткой губы, и, прерывая затянувшуюся тишину, сказал вдруг, глядя прямо в глаза:
- Я был пьян тогда. Вином или вами… тем и другим… - протянул руку через стол, поймав ее тонкие пальцы, в которых она машинально вертела половинку яблока, - вам это стыдно?

0

33

Его голос звучал так спокойно и мягко, что Елена поверила – говорит правду. Оторвавшись от созерцания собственных рук, лежащих на столе, она медленно подняла глаза, тотчас встречаясь с устремленным на нее теплым взглядом серых лучистых глаз Ольшевского. На какие-то мгновения мир вокруг перестал существовать, остановилось время, не было больше ничего и никого – только они, только здесь и сейчас.

А потом он пошевелился, потянулся за вином, захлопотал, разливая его в два бокала, один из которых подал Елене, встал и вновь заговорил о вещах, которые были ей очень понятны. Но она никогда не думала, что они могут оказаться близки кому-то еще. Казалось, что так ее еще никогда и никто не понимал. Ни с кем не было так хорошо и легко, как с ним в эти минуты. Но объяснять это сейчас словами – вслух – было бы слишком банально, это бы все испортило. Впрочем, Елена была уверена, что он все понимает и без лишних слов.

Затем они стали есть, обмениваясь короткими улыбками и не менее короткими фразами, словно бы вдвоем боялись спугнуть эту звенящую, но чрезвычайно значительную для двоих паузу. Которую вновь первым прервал Роман Георгиевич.

- Мне это приятно. Да и тогда, в общем, совсем не было стыдно ... жалко только, что не случилось, - еле слышно добавила она и немного вздернула подбородок, заставляя заплясать, обрамляющие лицо тончайшие прядки волос, выбившиеся за день из строгой прически.

Не извлекая руки из-под его теплых пальцев, чуть заметно ласкающих ее запястье, той, что была свободна, Лена потянулась к лицу Ольшевского, мимолетно поправляя по пути завернувшийся край воротничка его рубашки, коснувшись затем с невесомой нежностью щеки мужчины и его губ. Но тотчас же вздрогнула и отдернула руку, глядя на него мгновенно расширившимися глазами, когда ровно в эту самую минуту в их счастливое уединение непрошеным гостем внезапно ворвался резкий и грубый стук в дверь ее квартиры.

0

34

Как просто поверить в то, во что хочешь верить. В возможность несбыточного. Забыться, окунуться в зыбкое «да», не произнесенное, но очевидное. Вздрогнули темные спирали волос. В ее глазах плавилась обезоруживающая нежность. Качалась лампа под бумажным абажуром. Маятником – «тик-так» - качалась жизнь, то выносящая на гребень волны, то мутными потоком, с опилками и мусором, швыряющая вниз, впечатывающая в бетонный парапет.
Он поймал ее руку, удерживая, прижимаясь к ней щекой. В горле билось сердце, тяжело и гулко.
Стук в дверь. Пауза. Вязкая и пугающая. Ее расширенные глаза.
- Это?..
- Да.
Так стучать могли только они. С полной уверенностью в своих правах ворваться в чужую приватность. Взламывая замки, ломая судьбы, с любопытством ребенка, который отрывает голову картонной марионетке, бросая кусочек прессованной бумаги в камин и наблюдая, как языки пламени слизывают сморщенное лицо.
Ольшевский поднялся, сжимая ее локоть.
- Не открывайте, - сказал он, понимая, что не открыть невозможно, – нет, погодите.
Цепким взглядом окинул стол. Сервировано на двоих. Бежать? Только если по крышам. Оставить ее одну? Невозможно. Бежать вместе. По крыше? Безумие…
- Скажете, что крепко спали и не сразу услышали стук. Второй прибор со стола – в урну. Пусть думают, что правда спали, ночь, не удивительно…

0

35

Мысли в голове лихорадочно метались, создавая странный контраст с тем оцепенением, которое охватило тело. Напряженно прислушиваясь к тому, что происходит за входной дверью, в безумной надежде, что, может быть, уйдут, если не отпирать – постоят и уйдут, как днем! – Елена почти не слышала то, о чем говорил ей Ольшевский, поэтому, когда он повторно, уже более требовательно сжал ее руку, словно бы очнулась и прошептала, не сводя глаз с его бледного лица:

- Да где же ночь?! Кто поверит, Роман Георгиевич?! – но за окном уже, действительно, стемнело, а она и не заметила, когда. В дверь снова постучали, столь же бесцеремонно, как и в первый раз, думать о более подходящем объяснении стало некогда. – Хорошо, - кивнула, метнулась к шкафу, выдергивая из прически шпильки, расстегивая пуговки блузки, юбку, срывая с себя и поспешно заталкивая все без разбору на первую попавшуюся полку, оставаясь лишь в нижней рубашке, мельком заметив свое отражение в зеркале – развевающиеся волосы, лихорадочно блестящие глаза…

Ольшевский, тем временем, уничтожал прочие следы своего присутствия – сгреб столовые приборы, какими пользовался, заворачивая их в свою старую рубашку, которая так и валялась, скомканная, на стуле в углу со вчерашнего вечера… При виде побуревших и высохших за сутки кровавых пятен на ней, Елена схватилась за голову – как далеко он сможет убежать со свежей, пусть зашитой и перевязанной раной, до того момента, как из нее вновь откроется кровотечение?!

- Роман Георгиевич, но как же вы… - она подошла к нему, взяла за плечи и развернула к себе. Покачав головой, беспомощно заглянула в глаза, читая ответ на незаданный до конца вопрос, пролепетав следом почти безнадежное, - я не могу… не могу…

0

36

- Поверят, - доктор потемневшими глазами наблюдал за ее беготней, - главное, не показывайте волнения и не выдайте себя.
Ольшевский собрал в старую сорочку все, что могло подтвердить присутствие в квартире второго человека, связал узлом рукава. Огляделся еще раз. Разобранная постель. Остатки одинокого ужина.
Он подошла к нему совсем близко, в глаза посмотрела. Взгляд отчаянный, жалкий… Что-то всхлипнуло внутри, задрожало - горячо, прилипчиво, не оторвать.
- Елена… - он взял ее за руки, гладил судорожно вцепившиеся в его плечи пальцы, - Лена… Господи, как же так!
Потянул к себе рывком, теплую, мягкую, в тонкой сорочке - целовал, не глядя, податливые, соленые губы, полуприкрытые глаза, волосы, шею, прижимая с лихорадочной, бестолковой, почти болезненной нежностью.
- Лена… Все будет хорошо, верьте же мне, - проговорил, задыхаясь, как от быстрого бега. Стук в дверь повторился - настойчивый, властный, забубнили разноголосо и требовательно, – не бойтесь. Они ходят по всем квартирам. По всем. Если бы вас кто-то подозревал, кто-то что-то видел – пришли бы раньше. Это я унесу с собой. Они не заподозрят… Мне пора.
Роман оторвался от нее. Глаза ее подозрительно блестели. Он почувствовал странное - нежную корочку на сердце вскрывает что-то острое, стальное, тонкой струйкой льется кровь из геометрически идеального пореза…
Распахнул окно, перешагнул через низенькую бетонную балюстраду на крышу.
- Закрывайте! Шторы задерните!
И ушел, осторожно ступая, спугнув парочку кошек, с воплями кинувшихся в сторону дымохода. Не оглянулся и не видел больше ничего, кроме дрожащей луны, занавешенной облаками, и ее блестящего взгляда.
Ему удалось без помех добраться до крыши соседнего дома. Спуститься по пожарной лестнице до третьего этажа – почти без потерь. Новая сорочка пропиталась кровью – он не чувствовал.

- Смотри! По лестнице ползет кто-то, - в темноте раздался неожиданный вскрик. Два солдатика, смолившие цигарки у ворот дома, почти синхронно вскинули винтовки.
- А ну, стой!
Ольшевский замер, вжимаясь в серую стену, и, подтягиваясь на руках, тихо начал забираться обратно.
- Стой, сволочь, стреляю! - вступил второй, истерически повышая голос и лязгая затвором. На крики уже бежали люди от соседнего дома.
Он бросился вверх, соскальзывая с металлических ржавых перекладин, рука ослабела, и узел свалился в фиолетовую темноту двора.
Раздался выстрел, еще один.
Спину обожгло. Руки разжались. Сами. Какое-то мгновение он видел свет – качающийся лунный диск в пустом колодце черного неба. Широко распахнутые глаза и влажные зубы женщины с чувственным подвижным ртом на бумажном лице. Потом стало темно и тихо.

0

37

Вопреки его просьбе, более похожей на приказ, Елена не сразу закрыла окно, поэтому еще успела увидеть, как ловко Роман Георгиевич перебрался на крышу. Он так больше ни разу и не обернулся. Тихо закрыв рамы, щелкнув щеколдами, Лена поправила шторы, как было велено и пошла открывать. Внутри была странная, звенящая пустота.

На лестнице стояли трое. Тот, что немного впереди – лет сорока пяти, чахоточного вида, за его спиной – двое молодых, с винтовками.

- Домбровская Елена Феликсовна? - кивнула. – Почему сразу не открыли?
- Я спала… крепко, - на немеющих губах еще был вкус поцелуя, но глаза уже были сухими. – Простите, не сразу поняла, что ко мне, - голос звучал спокойно и холодно.

Елена отступила в сторону, когда «чахоточный» решительно двинулся вглубь квартиры, не спрашивая разрешения войти, следом прогрохотали сапогами двое его бойцов. Один сразу пошел в кухню, другой – в комнату, в то время как их командир извлек из кармана сложенный вчетверо листок, встряхнул, расправляя, и продемонстрировал ей текст, который Елена все равно не смогла бы прочесть – не видела.

- Мое имя – Круминьш, - почти любезно пояснил он, заметив, как она близоруко сощурилась в темноте, – комиссар Петроградского отделения ЧК. А это – ордер на обыск квартиры и последующее ваше задержание… при необходимости. Нами получены оперативные данные о том, вы укрываете у себя участника контрреволюционного боевого формирования.

- Что за абсурд, да у меня даже шкафа нет, достаточно вместительного, чтобы кого-то в нем укрыть! – воскликнула Елена, и пошла за ним следом в комнату, где уже вовсю шерстили ее вещи. – Господин… комиссар, объясните вашим людям, что я не прячу контрреволюционеров у себя под матрасом, для чего устраивать такой беспорядок?! – голос ее звенел от возмущения и Круминьш, который уже распахнул окно и что-то за ним разглядывал, удивленно обернулся.

– В самом деле, не прячете? В таком случае, нечего так и волноваться, Елена Феликсовна… у всех своя работа, у нас тоже. А что это, кстати, вы окно в жару такую держите на ночь закрытым? Опасаетесь, что кто-то заберется, вероятно? Время сейчас неспокойное – то ограбят, то… зарежут кого, не так ли?

- Не знаю. Не знаю также, какое отношение это имеет к предмету нашего разговора... Послушайте, вы же видите, здесь только я и мои вещи. Никого постороннего здесь не было и нет.

В это время из парадного, куда все еще была настежь открыта входная дверь, вновь донесся шум приближающихся шагов и приглушенные голоса. Через минуту в ее квартиру вошел молоденький милиционер, тот самый, встреченный утром на лестнице. С собой он привел еще двоих – мужчину и женщину, сонных, в каких-то затрапезных одеждах, явно тоже чуть не из постели вытащенных.

- Ну, что можете сказать? Она?

- Да шут знает! – помявшись, пробурчал мужик, почесывая темя. – Темно было… Так, вроде, и похожа, хотя, моя, вон, - кивнул на стоящую рядом женщину, - когда в рубахе и простоволосая – на одно с ней лицо будет!

- То есть, определенно указать не можете? А вы? – женщина тоже отрицательно покачала головой, испуганно озираясь вокруг. – Ну и кого ты мне притащил, Ломакин? – устало вздохнул Круминьш, обращаясь к смущенному милиционеру. – «Свидетели, понятые… все видели…» Да нет у тебя свидетелей! И понятых тоже нет. Можете идти, граждане.

Затем вновь посмотрел на Елену, которая по-прежнему была напряжена, точно струна, тем не менее, взирала на происходящее даже немного насмешливо.

- Ничего нельзя поручить! – посетовал он, женщина в ответ пожала плечами. – Что ж, извините за беспокойство. Порядок в комнате, уж простите, наведете сами, много дел!

Тишину за окном разорвали два винтовочных выстрела – почти дуплетом. Елена вздрогнула, зажмурилась и обхватила плечи руками, мгновенно задрожав всем телом, впрочем, этого Круминьш уже не видел – вышел из комнаты, топчась в маленькой прихожей, о чем-то переговариваясь со вторым из своих солдат, который все это время переворачивал вверх дном кухню. Но вскоре вновь вошел в комнату, и на бескровном лице аскета было уже совсем иное выражение, хотя интонация, с которой он обратился к ней, была прежней.

- Не делай добра, да и… не судим будешь! – в руках комиссар держал удостоверение Ольшевского. – Новое время, новые поговорки, Елена Феликсовна… А я ведь почти поверил. Прискорбно, - и добавил уже более сухо. - Гражданка Домбровская, вы арестованы по подозрению в контрреволюционной деятельности, извольте следовать за нами!

…Звонкие, трескучие слова вступили в резонанс со звенящей пустотой внутри. Елена вздернула подбородок, лучезарно улыбнулась, резко метнулась к раскрытому окну и, немного неловко забравшись на подоконник, не оглядываясь, шагнула с него навстречу густой чернильной темноте петроградской ночи.

Эпизод завершен

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Тебе, из тени в тень скользящей...