Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Две встречи. Встреча вторая


Две встречи. Встреча вторая

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

Время и место действия: середина августа 1894 года, имение Михайловка в Тверской губернии (прошло 20 лет с момента первой встречи).

Действующие лица: Екатерина Александровна Серебрякова (в девичестве Пересветова), 38 лет; Михаил Аркадьевич Платонов, 43 года, помещик.

Дополнительная информация:
все скрытые цитаты, аллюзии, чужие мотивы и прочее являются принципиальными и злонамеренными.

«Не возвращайся ко мне, возлюбленный,
былых возлюбленных на свете нет,
две изумительные изюминки,
хоть и расправятся тебе в ответ...»

А завтра вечером, на поезд следуя,
вы в речку выбросите ключи,
и роща правая, и роща левая
вам вашим голосом прокричит:

«Не покидайте своих возлюбленных.
Былых возлюбленных на свете нет...»

Но вы не выслушаете совет.

Андрей Вознесенский.

0

2

К обеду Серебряковы должны были быть в имении их соседей, Михайловке, до которого от родной Серебряковки было всего версты три. Екатерина Александровна по некоторому капризу, в которых муж старался ей не перечить, попросила остановить лошадей возле парка Михайловки и объявила своему семейству, что намеревается продолжить свой путь одна, прямиком, а они могут ехать дальше без нее, и еще неизвестно кто раньше доберется до соседей.

В парке, как его громко называли владельцы Михайловки, по сути своей являвшимся скорее полудикой рощей, она свободно вздохнула, и с лица ее сошло всегда недовольное выражение. Заменило его выражение некоторого смущения, для какового имелись довольно веские причины. Этим утром супруг, Анатолий Николаевич, человек, большую часть жизни пребывающий в своих научных изысканиях, неожиданно проявил внимательность и, прямо за завтраком, смущаясь и даже - вообразить себе сложно - краснея преподнес ей подарок - колье из крупных жемчужин в золотой оправе и такие же серьги. "В честь, знаете ли, удовольствия и радости, каковой ровно сегодня исполнилось двадцать лет". Подумать только! Уже двадцать лет прошло с того самого дня, как в Мальмё Катенька Пересветова, всего четыре месяца как справившая свое восемнадцатилетие, познакомилась с Анатолием Серебряковым, которому было ровно в два раза больше.

У Катеньки тогда была сердечная драма, у господина Серебрякова драмы не было - была жизнь богатого холостяка, которую он мог вести как ему вздумается и где захочется. Но через две недели знакомства он неожиданно даже для себя самого сделал предложение, а Катенька, вздумавшая, что замужество отвлечет ее от разочарования, согласилась.

Ничего особо замечательного из этой затеи не получилось, несмотря на жизнь за границей, стабильный доход богатых помещиков, дочь, сына и отсутствие поводов для ссор. Проведя столько времени рядом с человеком, которого считала скучным, занудным и старомодным, и так и не решившись завести любовника, Екатерина Александровна стала такой, какой только и могла - раздражительной, недовольной и рассеянной обладательницей нервов и мигреней. От прежней Катеньки остались только легкая мечтательность и восторженность, странно сочетающиеся с ее настоящим возрастом, и пылкая любовь к искусству.

Кап... кап... Катя подняла глаза - темная туча, которая, казалось, еще минуту назад была далеко и шевелиться не собиралась, нависла уже аккуратно над рощей и сулила сильный дождь и грозу. Чудесно! До беседки, что в самой середине рощи, два шага, и у нее теперь есть веская причина не спешить к обеду. Блаженные полчаса одиночества ей самим небом подарены, а если оно будет благосклонно, то и целый час... Крупные капли упали на рукав, мгновенно превращаясь в большие мокрые пятна, когда Катя взбежала по развалившимся ступеням беседки. Успела!

0

3

С утра немилосердно парило. Платонов по привычке взял валявшуюся в плетеном кресле на террасе панаму свояка, на секунду засомневавшись, стоит ли идти на рыбалку. Клева в пруду с обмелевшими берегами, густо поросшими желтоватой осокой, ожидать не приходилось – самое большое, на что он может рассчитывать - парочка полумертвых от жары карасей. Но оставаться в доме было еще невыносимее. Раздражало все – сестра с ее непроходимой глупостью и вареньем из слив – этим вареньем пропахла кухня, комнаты, даже спальня, раздражали истеричные, визгливые болонки, теряющие шерсть и заимевшие нехорошую привычку слюнявить носки парусиновых туфель Михаила Аркадьевича, и сам Анатоль – краснолицый, громогласный тип, протяжно и гнусаво рассуждающий о народном благе и просвещении. Все вечера в доме Михайловых проходили одинаково – мамаша дремала в уголке, укладывая подбородок на грудь и тоненько всхрапывая, когда меньшая племянница, с дурацким именем Зизи, отчаянно и фальшиво молотила по клавишам пианино, извергая из чрева расстроенного инструмента ужасающие звуки. От них болонки начинали испуганно скулить и пытались подгрызть у инструмента лакированный вишневый бок, или, на худой конец, вцепиться в подрагивающую от нервного возбуждения пятку Мишеля. Сестра судачила о жене брата и коклюше, Анатоль – о видах на урожай и цене на серого арабского жеребца-трехлетку, которого купили новые соседи, Серебряковы.
«Кстати, Мишель, они обещали быть с визитом. Ты что-то говорил о мигренях Александры Ивановны… Кстати, когда ты ее ждешь?» - заводила Липа, ее перебивал Михайлов, цепляясь за воротник сорочки Платонова скользкими пальцами, и глядя на него грустными телячьими глазами.

«К черту, еще и Серебряковы!» - Михаил Аркадьевич болезненно поморщился, как от оскомины, и трусливо сбежал прочь через кухонную дверь, цепляясь удочками за занавески. Он провалялся на траве у пруда, грызя травинку и рассматривая выцветшее августовское небо – пока оно не потемнело, наливаясь грозовыми облаками.
Дождь застал Платонова на полпути к дому – он торопливо пронесся по заросшей тропке к беседке, слегка задыхаясь от быстрого бега, и ввалился в нее, чертыхаясь и отплевываясь, уже изрядно промокшим.
- О, чер-рррт!.. – Мишель поднял глаза, обнаружив, что в беседке он не один. Спиной к нему стояла незнакомая дама, - простите, не знал…

0

4

- Простите... - растерянно повторила эхом Катя, поворачиваясь и чуть испуганно уставившись на неожиданно возникшего за ее спиной человека.

Несколько секунд, во время которых она поняла, что перед ней, вероятно, один из гостей Михайловки, и выражение растерянности сменилось привычно поджатыми губами и взглядом, словно глядящим сквозь того, кто стоит рядом. Это оказался мужчина чуть старше ее, мокрый и в смешной панаме. Ничего интересного.

Катя давно уже не любила ровесников. Они напоминали ей, что она немолода. Всем своим видом - оплывающими брюшками и лысеющими или седеющими головами, скучными взглядами и неинтересными жестами. Они напоминали ей мужа, потому что были занудливы, раздражительны и поглощены чем-то неинтересным, что составляло большую часть их жизни. Как для ее мужа - экономика. Катя любила молодых, таких, как ее сын.

Косте было почти девятнадцать, и он был студентом юридического факультета Петербургского университета. Его ровесники были молоды, наглы, белозубы, а их шевелюры были целы и в них хотелось закопаться руками. Их глаза сияли, а фигуры были поджары и крепки. Они были прекрасны. Когда она видела таких, ей хотелось жить. Конечно, Костя мог бы быть менее циничным и не участвовать в тех ужасных проделках, за одну из которых его чуть не выгнали из университета. Она пыталась его образумить, но он смеялся только, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу и говорил, что с деньгами отца может позволить себе все что угодно и любые взгляды, да хоть заделаться марксистом. Потом подхватил на руки и кружил, говоря, что она самая красивая мать на свете. В общем, оправдался, наглец такой... Да, таких она любила...

- Как неожиданно начался дождь, - словно издалека услышала Катя свой голос, насмешливый и холодный, - что ж... садитесь, будем скучать вместе.

0

5

Платонов поклонился, пряча саркастическую ухмылку, невольно кривившую его губы всякий раз, когда он встречал женщин такого рода – холодных, надменных, старательно противившихся увяданию. Дама была немногим моложе Михаила Аркадьевича. Медно-рыжие, почти каштановые волосы, спрятанные под широкополую летнюю шляпку, правильное лицо. Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не сухие, некрасиво изломленные, поджатые губы и отсутствующий взгляд, размывающий нежные краски в унылое, скучно-серое пятно. Глаза, обращенные не на собеседника – сквозь него, и красноречиво говорящие: «Вы мне неинтересны».
«Гостья? - разглядывание становилось почти неприличным, - возможно, это соседи… черт, как их?..» Вот угораздило!
Поддерживать незначительный и лишенный смысла разговор с незнакомой ему женщиной казалось делом не более приятным, чем слушать Липу и дремать, нервно подрагивая обслюнявленной пяткой, под мучительные фортепианные экзерсисы Зизи.
Платонов тоскливо оглянулся – дождь, словно желая добить корчащуюся в муках на последнем издыхании надежду ретироваться, усилился, застилая сплошной пеленой стоящие в трех шагах от беседки яблони и занавешивая небо и землю густо-сиреневым кисельным покрывалом.
- Похоже, у меня… и у вас выбор небольшой, - Мишель уныло отшвырнул прочь промокшую панаму, с которой на лицо стекали мутные ручейки воды, и, испытывая настоятельную потребность отряхнуться, как пес после купания в стоячем пруду, воззрился на вынужденную собеседницу, - о чем предпочитаете скучать, мадам?

0

6

- Мне все равно, - холодно ответила Катя, едва сдерживаясь, чтобы не фыркнуть.
Вошедший оказался довольно неприятным и почти хамом, чего и не думал скрывать. Оглядел ее с головы до ног, не представился и явно дал понять, что ее присутствие здесь является если и сюрпризом, то неприятным. Губы Серебряковой сжались в тонкую полоску. Придется ему это пережить, ведь это он нарушил ее уединение, а не наоборот. Мог бы мокнуть под деревом. В висках неприятно кольнуло, задрожало и, зажимая голову в кольцо, переместилось куда-то в область затылка, где с удовольствием и расположилось. Она еще с утра предчувствовала - потому что парило, а теперь этот ливень, да еще и тип в панаме. Хотелось забиться куда-нибудь в угол беседки, но дождь хлестал, ветер сносил брызги под немыслимым углом, заливая сидения, идущие вдоль ограды беседки, и ничего не оставалось, как занять кусочек скамьи, устроенной вокруг центрального столба.

- Сильная головная боль, - Катя сочла нужным объясниться, - но говорить лучше о чем-нибудь другом. Увы, слушатель из меня сейчас лучший, чем рассказчик.

0

7

Раздражение росло пропорционально количеству  кубиков льда, которые скатывались с поджатых  губ нежелательной визави господина Платонова.
«Мигрень!» - Мишель закатил глаза, отвернувшись и пристально рассматривая балюстраду, о которую со звоном разбивались потоки воды, падающей с неба. Он понял, отчего присутствие этой женщины вызывает ощущение… не неловкости, нет, но легкого, почти неуловимого раздражения. Она напомнила ему Александру. Вечно поджатыми губами, недовольным выражением усталого лица, и высоким голосом, в котором сквозь изморозь округлых фраз проглядывали едва слышные истерические нотки.
И постоянными мигренями. Он чуть не дернул носом, как собака, испугавшись почувствовать запах уксуса и жженой бумаги. Даже темный влажный локон, прилипший к скуле – казался знакомым до оскомины, нелепым и неуместным.
- Меня зовут Михаил Аркадьевич, я брат хозяйки… как вы догадались, - Платонов едва удержал зевок, с хрустом сведя челюсти, - право, мадам, мне неловко будет обременять пустыми разговорами вашу голову, а на беседу со смыслом рассчитывать решительно не приходится. Мы можем глубокомысленно помолчать. Это освободит и меня, и вас от множества неприятных условностей этикета. Вы позволите?
Не дожидаясь разрешения, и хлюпая промокшими туфлями, он с шумом опустился на свободный конец скамьи, не залитый водой, стараясь не задеть насквозь промокшим локтем брезгливо кривящую  рот собеседницу.

0

8

При звуке имени Катя чуть вздрогнула. А ведь было когда-то время, когда ей становилось тепло от одного имени Михаил: каждый, носящий его, казался почти родным. Потом чувствительность притупилась, и для воспоминаний об одном солнечном дне в Париже, что был наполнен счастьем, нужно было уже несколько больше - совпадение имени и отчества. Но и эта возможность для мгновенного очарования давно уже испарилась, так что теперь если Катя что-нибудь и почувствовала, так это скорее негодование. Называть Михаилом Аркадьевичем этого человека казалось почти кощунством. Настоящий и единственный Михаил Аркадьевич был молод, обаятелен, легок и интересен. Этот был подделкой - неюн, неприятен, тяжеловат и скучен.

Да, скучен, тяжеловат и... лыс. Как ее муж. Стоило отпускать экипаж, чтобы хотя бы на время избежать необходимости выносить его присутствие и... наткнуться на его копию.

- Екатерина Александровна Серебрякова. Здесь неподалеку имение моего мужа, - без всякого оживления в голосе представилась Катя. - Можно и помолчать. Как вам угодно. Вряд ли вас интересует что-то, кроме экономики. Или чего-нибудь подобного. Я угадала?

0

9

«Ну конечно. Серебрякова. Соседи», - вспомнил Мишель, машинально потянувшись к несуществующей соломенной шляпе. Да, те самые, что недавно вернулись из-за границы и купили арабского скакуна-трехлетку.
Платонову решительно не хотелось разговаривать. Хотелось шагнуть в дождь, наплевав на заносчивую собеседницу, навязанную ему стихией, чувствуя спиной недоуменный полупрезрительный взгляд, вернуться в дом, переодеться в сухое, выпить чаю, и завалиться на старый диван с книгой. Но малодушие поколебало его решимость, а воображении нарисовалась плаксиво и монотонно завывающая Липа. «Мишель, право, что же ты! Что скажут соседи? Мы приглашаем приличных людей, имеющих вес и репутацию, а ты… Ты ведешь себя, как высокомерный мизантроп, ты… Если бы маменька…»
Сестра начинала тоненько всхлипывать, а он, протянув руку и чувствуя брезгливую жалость, гладил ее русые волосы, бормоча неискренние слова извинений. Кто виноват? Вышла замуж за дурака, стала дурой. Народное просвещение, соленые рыжики и сливовое варенье.
И так до конца жизни. Ее, Липиной. И его – с женой, детьми, спаниелями и беседами о видах на урожай. Платонов представил себе эту жизнь, ясно, словно нарисованную жирными масляными мазками, с преобладанием тускло-охряных оттенков. Пустые вечера, снобы-соседи, чесучовая визитка, не сходящаяся на животе, и самовар. Гадость.
Он покосился на госпожу Серебрякову. Волосы подсохли, завившись на скулах отливающими медью локонами.
- Сложно быть помещиком в Тверской губернии и не интересоваться экономикой, - Михаил Аркадьевич флегматично пожевал губу, - полагаю, вам это малоинтересно, а разговоры о парижских модах – не мой конек. Увы, мадам, - он намеренно не назвал ее по имени-отчеству, - нам решительно не о чем говорить, разве что вы пожелаете развить ум провинциального медведя беседами о возвышенном. О вашем недавнем приобретении, например.

0

10

"Так и есть, экономика", - с некоторым злорадством убедилась про себя Катя. Если бы новый знакомый, столь неприятный ей, заявил о своей любви к поэзии, она бы сочла себя обманутой.

- Если вы про арабского скакуна, то это лучше обсудить с моим сыном. Это его приобретение и его страсть. Впрочем, он вообще страстно увлекающийся. И говорит о своих увлечениях с таких жаром, что невозможно оставаться равнодушным.

При словах о сыне лицо Серебряковой просветлело. И тут же вновь стало пасмурным, на сей раз при мысли о дочери и происшествии вчерашнего утра. Какой позор, перехватить письмо, полное совершенно немыслимых признаний, отправленное пятнадцатилетней девушкой их управляющему. Наглый, беспринципный человек. Хваткий и самоуверенный, с этой своей улыбкой, полной беспечной веры, что все ему сойдет с рук.
На самом деле сын разорившегося купца Холодов был очень похож на ее сына, в чем сама Катя никогда бы себе не призналась, но к нему подходили, разумеется, совсем с другой меркой.

- Вы могли бы поговорить о парижских модах с моим мужем. Точнее, о парижском безвкусии. Мы проводили в Париже зимы десять лет.
Катя вздохнула. Во время ее несчастливого замужества только сезоны в Париже и были способны дать ей хотя бы тень радости и удовольствия. И это неожиданное желание вернуться в Россию и обосноваться в имении, где летом невыносимо жарко и скучно - не сравнится с прохладой озер Швейцарии, воспринято было как катастрофа.

- Он говорит, что не вернется в Европу прежде, чем из нее не исчезнет чудовище под названием башня Эйфеля. Говорят, ее снесут только через пятнадцать лет. Что делать? Мой супруг ненавидит все новое.

0

11

Вдали громыхнуло, раскатисто, лениво. Запахло грозой.
Тяжелые яблоневые ветви, занавешенные дождем, клонились к земле, влажная пелена ни на мгновение не просветлела, лишь в воздухе прибавилось возбуждающих ароматов пропитанной водой земли. Мишель потянул носом, насмешливо фыркнул и поднял заинтересованные глаза на мадам Серебрякову. О, особый подвид истерической женщины – дама прогрессивных взглядов. Такие, как правило, чувствуют себя одинокими и непонятыми в окружающем их мещанском мирке, предпочитают томные вздохи над томиками дурных стихов новоявленных гениев разговорам с соседями о варенье и рыжиках, а за особое удовольствие почитают возможность высмеять ограниченность собственного мужа-ретрограда.
- А вы, мадам, - на усах и бородке Платонова дрогнули бисером дождевые капли, - разумеется, не считаете ее образцом дурновкусия, а, напротив, полагаете стремительным скачком в блистательное грядущее? Наверняка, ваши теории по этому поводу могут быть чрезвычайно занимательными.
Ни черта занимательного в них не было и не могло быть. Но отчего-то Платонову захотелось лениво подразнить высокомерную Липину соседку. То ли от скуки, то ли от любопытства, то ли потому, что, кроме раздражения, она вызывала в нем ощущение чего-то прочно позабытого… он не помнил и не понимал – почему.

0

12

- А почему бы мне так и не полагать? Разве она не символ будущего? А сейчас как раз время символов, Михаил Аркадиевич, - в голосе Серебряковой слышалась неприкрытая ирония.

Не случайно она ответила вопросом - никаких особо прекрасных чувств в ней башня Эйфеля не вызывала. Странное сооружение, не вяжущееся со своим окружением, словно пришедшее из какого-то другого мира, а "другие миры", несмотря на нежные чувства к символистам, Катенька не жаловала. Но ей хотелось поддразнить этого мужчину, а значит и оправдать все его самые плохие ожидания.

В конце концов, каким бы ни был страшным этот урод в центре европейской столицы, он вовсе не мог быть причиной того, чтобы внезапно ее покинуть. Блажь, глупость и каприз - явные признаки того, что Анатоль стал стареть. Ужасное открытие - оказаться рядом со стареющим мужчиной, скрашивать его теряющий яркость мирок. И все это здесь, среди мух, лени и булькающего варенья. И он еще говорит, что здесь можно жить и зимой. Хочется верить, что это шутка. Сезон в провинции! Зачем он подарил ей ожерелье, разве это может скрасить тоску? Только неловкость, чувство вины и сожаление.

- А вам не нравится все новое? Вы не любите символистов, а двадцать лет назад вас раздражал Моне. Я угадала?

0

13

- Pardone-moi, madame, - насмешливо отозвался Платонов, встречая колючий взгляд Липиной соседки, - как я сразу не догадался. Символисты, конечно.
Он откинулся на спинку дубовой скамьи, потемневшую от влаги и отполированную не одним десятком спин. Модные ныне символисты казались ему чем-то вычурным и нарочитым. Несколько книг, привезенных женой с парижских сезонов пару лет тому назад, были разрезаны на первых страницах, да так и остались пылиться на дальней полке в библиотеке, куда Платонов приходил прятаться от жены, чтобы в относительной тишине осушить рюмку хереса и выкурить сигару (сигарного дыма Александра не выносила).

Les sanglots longs
des violons
de l’automne
blessent mon coeur
d’une langueur
monotone.*

Мишель нараспев процитировал на память один из прочтенных стихов, нарочито грассируя и растягивая дифтонги, фыркнул носом и раздраженно дернул ногой – влажный ботинок всхлипнул, в унисон тоскливой монотонности поэтических строк. Напоминание об импрессионизме, столь же неуместное сейчас, сколь неуместной казалась ему ныне давнишняя юношеская восторженность и увлеченность размытыми живописными образами, вызвало на лице сардоническую ухмылку.
- В молодости я был наивным глупцом, охотно видевшим в наборе хаотических пятен тайны бытия. К счастью, годы излечивают от иллюзий. К сожалению, не всех. Моя супруга тоже имеет дурное свойство восхищаться новым, но, пожалуй, по здравом размышлении не отличит Моне от Мане, а Верлена от Бодлера. Чем же вас привлекли опиумные восторги больного воображения так называемых «новых» литераторов, мадам?

* Paul Marie Verlaine, «Chanson d'automne».

0

14

- Хорошо, я почти угадала, - с неприкрытым торжеством в голосе, отчего даже самой стало противно, воскликнула Катя. - Вам неприятно вспоминать то, что вам нравилось раньше. И читаете вы плохо, потому что для вас стихи просто набор слов, звуков и интонаций.

Внутри у нее все заклокотало злостью и раздражением. Еще бы, этот самодовольный тип пытается ей сказать, что все, чем она дорожит - чепуха. Вероятно, и ее саму он принимает за что-нибудь весьма необязательное в этом мире. Как и собственную жену.

- Вы правда хотите это знать? Мне нравится ощущать за всем вокруг что-то еще. Можете считать это самообманом, но видеть, как вы это презрительно назвали, "тайны бытия" за осенними листьями гораздо приятнее, чем пустоту. Хотя... у вас свое счастье - вы экономически выведете нужность варенья, после чего вам и мухи на нем покажутся верхом прекрасного. Что ж... посмотрите так же и на экипажи с "Бульвара Капуцинок" на картине Моне, выведите их выгодность... может, это примирит вас с "хаотическими пятнами".

0

15

Неприкрытое раздражение в ее голосе вызвало на холеном лице с подрагивающей бородкой удовлетворенную ухмылку.
- Ошибаетесь, мадам, - в грассирующем говоре Платонова прорезались мурлыкающие интонации, - я отнес бы мух к несомненным финансовым издержкам предприятия.
Возможно, тот факт, что он задел заставил высокомерную собеседницу потерять привычное хладнокровие, порадовал бы Платонова куда более, если бы не упоминание «Бульвара Капуцинок». Брошенные ему в лицо обвинения были вызваны единственно желанием задеть, не имели под собой двойного смысла, но Мишель вспомнил.
Давнее, извлеченное из пыльного чердака памяти – словно полуистлевшие странички юношеского дневника. Когда-то он пытался удержать их, вспоминая Катеньку. Потом образ стал рассыпаться, тускнеть, обращаться в песок, утекающий меж пальцев. Он забыл. Лишь изредка в воображении маячил рыжий локон, ямочки на щеках и золотистые точки в уголках глаз. И смутное солнечное пятно на пастельной стене мастерской Нодара. Не к месту и не ко времени всплывшее воспоминание.

Дождь стихал. Барабанная дробь дождевых капель перешла от бравурного крещендо к утешительному адажио, в робкий просвет между двумя лиловыми тучами просочился солнечный луч. Подавляя в себе инстинктивное желание раскланяться и уйти по стоящим в траве озерцам воды в дом, он сделал последний бросок, чтобы наверняка оставить о беседе наиприятнейшие воспоминания. Остатки совести печальным хором пропели что-то о «бедной Липе».
- Кто в юности не любовался «Бульваром Капуцинок»? – скучающе буркнул Михаил Аркадьевич, кривя рот, и оборачиваясь к мадам Серебряковой всем корпусом, наклонился ближе, чтобы лицезреть обязательные красные пятна на увядшей шее и щеках, - не воспевал в мутных стишках светлый образ и не грезил подвигами во имя человечества? Значит ли это, что глупостью должно питаться и в зрелые годы?
Колючие голубые глаза несостоявшегося спасителя человечества холодно царапнули по лицу собеседницы. Платонов споткнулся на полуслове. Просохшая прядь волос завилась у щеки в рыжий локон. А в презрительных, с характерным прищуром, как у близоруких людей бывает, глазах мадам Серебряковой плясал крохотный солнечный луч.
Он помолчал, дернув ворот промокшей косоворотки.
- П-простите, - пауза становилась слишком уж нарочитой и вымученной, - мне показалось. Глупость какая. Вы…

0

16

- Значит вам теперь нравятся натуралистично выписанные болота с темными образами? Там так приятно лелеять мечты, как устроить гадость всему человечеству, - зло отрезала Катя.

Какой ненужной и смешной была ее злость - хуже всего, она понимала это, но ничего не могла с собой поделать. Нечаянно объявившийся в беседке брат соседки одним легким словесным жестом выставил ее саму и ее жизнь в смешном свете. Во все время разговора ей хотелось отделиться от него, но каждой фразой он возвращал ее в круг некоторых "нас", которым должно помнить про "зрелые годы". Когда-то ее смешили молодящиеся женщины, в своем стремлении выглядеть моложе выбирающие себе особенно заметные турнюры, которые уродовали их. Неужели она стала похожа на таких?

- Почему бы мне не любить то, что было дорого когда-то? - уже спокойнее добавила Катя. - У меня нет привычки выкидывать из своей жизни воспоминания.
Надо бы было вздохнуть с облегчением, что дождь заканчивался и несносный собеседник наверняка сейчас уйдет, но ее вдруг охватило неприятное чувство недосказанности, как будто в разговоре не было произнесено самого важного. Глупости какие - Катя забарабанила пальцами по скамье. Пусть он поскорее уйдет, а потом и она. Домой. Какие обеды? Нет уж, сослаться на мигрень, которая того и гляди вот-вот разыграется. Хотя... почему она должна сбегать? По дороге, от дождя уже превратившейся в месиво? И что, в сущности, произошло? Неприятный разговор. Будто мало их было в жизни, как и людей, которых приходилось терпеть за обедами, ужинами и прочим.

- Что? - неловко отозвалась она на последнюю фразу, не заметив за своими мыслями, что Михаил Александрович странно на нее смотрит.
Ворот его косоворотки оказался сбит, так что она поймала себя на мысли, что чуть машинально, по многолетней привычке не поправила его. Сгустившаяся над головой собеседника, заслонившей солнце, тень сделала его образ неясным и , скрыв все лишнее и оставив только основное. Где-то это уже было... тучи, пробивающееся сквозь них солнце, это же лицо и желание поправить...

- Галстук, - невольно вскрикнула Катя и смешалась от столь эмоционального вскрика. - Простите... - она резко поднялась и двинулась к выходу из беседки, - мне уже мерещится... мне надо на воздух.

0

17

Это была она. Его Катя. На вид ей было не более тридцати пяти – результат множества женских ухищрений и тщательно возводимых преград подкрадывающемуся увяданию. Но это была она, девочка с картин импрессионистов, повзрослевшая, очерствевшая, с подернутым осенней изморозью взглядом.
Сейчас Мишель помнил ясно, словно это было вчера – мягкий абрис нежного лица, рыжие локоны, до которых хотелось дотронуться - нестерпимо, до зуда в кончиках пальцев, близорукие светлые глаза, глядящие с доверчивой нежностью. Овал лица заострился, потускнел, глаза погасли. Прическа была другой. Капризные, истерические нотки заслонили звенящее адажио колокольчиков ее голоса.
Действительность встала перед Платоновым в своей оглушающей неприглядности. Каким увидела его она? Старым, оплывшим, полысевшим брюзгой, копией собственного мужа?
Болезненно засосало под ложечкой.
- Погодите, Екатерина Александровна Пересветова, - устало сказал он спине мадам Серебряковой, - вокруг вас столько воздуха. И вы не узнали меня, Катя…

0

18

Значит, все-таки не показалось.

- Не узнала, - Катя, не оборачиваясь, прислонилась к столбу беседки. - Как и вы, Михаил Аркадьевич... Какая неожиданная встреча.

Какая на самом деле неприятная встреча. Вспоминать было грустно, но несравнимо менее горько. В мыслях можно было не верить сестре, резко оборвавшей все надежды непреклонными словами. Иногда - очень редко - баловать себя мечтами из вечных "если бы", придумывая несравнимо более приятные объяснения "почему". В мыслях можно было становиться вновь юной и доверчивой. В жизни же, встретившись с гостем из прошлого, она поняла, что на самом деле знает, как и ее сестра двадцать лет назад, что "мужчина не приходит только по одной причине - потому что не хочет". И как неприятно встретить его, чтобы продемонстрировать ему свое увядание - лицо уже не так свежо, характер и вовсе испортился. Порадовать тем, что не ошибся, когда не пришел.

И сейчас это было неприятно так же сильно, как тогда его обещание придти, за которым ничего не было. Если бы все сложилось в ее жизни по-другому, она не чувствовала бы себя сейчас так противно.

- В Париже двадцать лет назад было гораздо веселее, не правда ли?

0

19

- По меньшей мере, тогда все виделось настоящим, - Платонов продолжал сидеть на влажной скамье, ощущая внутри оглушающую усталость, - это было в другой жизни, Катерина Александровна.

Он не верил в «другую жизнь», настолько прочно позабытую, что само ее существование ставилось под сомнение. Не помнил, как возвращался майским вечером в съемную комнатку на Монмартре, ароматов утреннего кофе и затопляющяющих здравый смысл несбыточных надежд, не верил в то, что можно жить вечно, держа сплетенными пальцы и чувствуя рядом близкое тепло чужого дыхания… Забыл, как, задыхаясь от счастья, наблюдал за кофейной серебряной ложечкой, крошащей на блюдце лимонные меренги. Забыл жгучее недоумение при получении письма приятеля из Базеля, которого он просил узнать хоть что-то о семействе Пуниных.
Его нынешняя жизнь была проще и понятнее – куда уж проще – дебет-кредит, и чесучовая визитка, и самовар, и варенье, и «Биржевые ведомости», пачкающие манжеты типографской краской, и саркастическая ухмылка при воспоминании о собственной юношеской наивности.
- А ведь я искал вас, Катя, - изумленно произнес он, не делая попыток встать, - письма писал в Базель, а знакомый сообщил мне, что вы обручены.

0

20

- Искали? - Катя не обернулась, боясь показать свое замешательство, только спина ее вздрогнула, словно от неожиданного удара. - В Швейцарии? Но зачем?

Ненадолго простая, хоть и неприятная ясность жизни, обернулась полным хаосом. Он искал, а она уехала. И ее пришлось искать через какого-то знакомого в Базеле. Она попыталась вспомнить всех, кто встретился ей в то лето в Мальмё. Был ли там кто-нибудь из Базеля? Наверное. Память отказалась возвращать из своих глубин все лица, да она и забыла многих быстро, слишком поглощенная сначала разочарованием, потом новым статусом невесты, казавшимся таким важным и нужным, что на какое-то время смог затмить собой и разочарование и очевидную нелепость грядущего скоропостижного замужества. Это она виновата, что "настоящее" оборвалось, так и не начавшись?

Открытие, грозившее перевернуть привычные мысли о пестрой ленте своих лет. Казалось бы, один день в Париже, что он по сравнению со всей жизнью? Но он потащил за собой грусть, а потом согласие стать женой Анатоля, а потом было... все остальное. Так это она виновата в его неприглядности? Стоп... но это ведь он, Мишель, исчез. Зачем было искать ее так далеко, если он жил с ней по соседству?

- Зачем было искать меня в Швейцарии? В Париже вы были недалеко. Вы не пришли на следующий день, и потом тоже не пришли, - повисла неловкая пауза, и Катя не выдержала, в одной фразе выдавая всю грусть давнего времени. - Версаль показался мне тогда отвратительным... и я так и не смогла заставить себя съездить туда вновь.

0

21

- Я искал, да, - Платонов непонимающе уставился в напряженную спину Екатерины Александровны, - я ведь уехал в то утро, оставил для вас записку… Мне пришлось, отец умер, была телеграмма…

Растерянность в ее голосе объяснила все. Она не получала его записки. Он уехал, а она ждала. Ждала напрасно, и решила…
Лицо свело нервической гримасой.
- Зачем? – Платонов тяжело поднялся, чувствуя, как мысли и слова рассыпаются, словно бусины с порванной нити, - тогда мне казалось, вы поймете, зачем, Катя.
Он сделал несколько шагов к выходу из беседки, стал у нее за спиной, желая дотронуться до нее и осознавая мучительную фальшь этого прикосновения – сейчас.
От нее веяло теплом, влагой, терпким ароматом духов. Она не оборачивалась. Платонов выдохнул, скрипнув зубами, и отступил в сторону, привалился к противоположному столбу, удерживающему портик с облупившимися гипсовыми кариатидами, рассматривая заострившийся Катин профиль и пылающую мочку уха, прикрытую золотистыми волосами.

0

22

- Тогда я бы поняла... - Катя упорно смотрела куда-то вбок, на сверкающие в свете пробивающегося солнца нити дождя, на стекающий из желоба беседки поток воды, чтобы только не встречаться взглядом с Платоновым, который смотрел прямо на нее, отчего сделалось нестерпимо горячо шее. - Если бы ваш приятель из Базеля хотя бы полслова сказал...

Она тяжело вздохнула, чувствуя, каким запоздалым является это сожаление. И особенно - ненужным. Что ей теперь от того, что разочарование, давно пережитое, было ложным? И что двадцать лет назад была права она, а не сестра, на опыт и проницательность которой она положилась? Раньше ошибкой казалась надежда длиною в несколько дней, а теперь...

- Я... мы не получали никакой записки. Сестра сказала... неважно. А вы... вы просто решили, что я слишком легкомысленна, - последние слова Катя произнесла утвердительно.
Конечно, что он еще мог подумать? Впрочем, так оно и было на самом деле. Анатоль всегда называл ее несерьезной и порхающей. Его это раздражало, и весьма зря, потому что не будь она такой, ни за что бы не приняла его предложения.

0

23

Платонов стоял, затылком чувствуя влагу и холод мрамора. На плечо частыми прозрачными каплями стекала дождевая вода. Косоворотка промокла, но он продолжал стоять, мучительно всматриваясь в ее шевелящиеся губы, слушая растерянность в ее голосе, словно желая вызвать то восторженно-щемящее, почти щенячье восхищение двадцатилетней давности. Образ из прошлого рассыпался, крошился, стекал мутноватым акварельным ручейком ему под ноги.
- Я не помню, - он поднял удивленные глаза на Катю, - тогда, возможно, злился. Не мог или не хотел понять. Но времени не было остановиться, подумать. Отец умер, пришлось оставить университет. Вернулся в Платоновку хозяином. Урожаи, варенье…
Он говорил о каких-то глупых бытовых мелочах, о том, что женился через два года, занялся усовершенствованием методов хозяйствования, первым в губернии ввел прогрессивный метод использования пахотных земель, нес какую-то околесицу, чувствуя, как оскоминой сводит скулы.
«Не о том… Не о том…» - метрономом стучало в голове. Он силой оторвался от колонны, сделал шаг вперед, пытаясь поймать ее взгляд, не сказал – выдохнул:
- Катя…

- Мишель! - Липа пробиралась через кусты смородины, производя шум, достойный крупного парнокопытного, - Мишель!.. Я так и подумала, что ты… Александра Ивановна приехала, почти сразу, как только ты ушел к пруду, я хотела послать за тобой Сеньку, но Алекса пожелала отдохнуть, у нее из-за утренней духоты разыгралась мигрень. Мы решили, что разумно будет не тревожить ее до обеда. Приехали Серебряковы. Только… Ах, Екатерина Александровна, вы здесь! Как я счастлива! Ваш супруг волновался…

0

24

Она жадно вслушивалась в рассказ Мишеля, понимая и не понимая его содержание, силясь ответить себе на вопрос, а что же у нее было все это время? "Что-что?" - коротко тикало в голове, усиливая начавшуюся мигрень, и длинно, с издевательским перезвоном: "Все остальное". Было громко, ярко, шумно и быстро. Она изменилась. Муж изменился. Катя подумала, что двадцать лет назад Анатоль ведь тоже был не таким, как сейчас. Он всегда казался ей зрелым и умудренным, занудным и не очень интересным. Но каким он был двадцать лет назад, она не помнила. Мишеля помнила, до последней черты и пряди волос, до каждого характерного жеста, хотя и видела его всего один вечер, а Анатоля - нет. Но ведь не был же он лысым тогда, как теперь... это она помнила точно, а остального - нет. Потому что ей было все равно. Как это глупо, равнодушие длиною в двадцать лет, с которым она не утруждала себя что-либо сделать.

- Да... - она наконец повернулась к позвавшему ее Мишелю, но уже не успела ему ничего больше сказать: неначавшийся разговор был прерван.

- Здравствуйте, Олимпиада Аркадьевна, - Катя повернулась к соседке, силясь понять, каких еще слов от нее могут ждать и что вообще подумают. - Анатоль... да, надо скорее пойти.
Она сбежала по ступенькам беседки и быстрыми шагами пошла через лес, оставив позади и Липу и Мишеля, чтобы только он не вздумал предложить ей руку, на которую ей придется опереться. Идти потом рядом. Подумать только, в нем есть все, что ей не нравилось. Зачем не нравилось? Алекса... наверное, его жена. И у нее мигрени. Как и у нее. А он лысый, как и ее муж. И опять яркой вспышкой - "как глупо, как глупо, как глупо".

- Пришли, - радостно возвестила Катя, выходя на поляну, на другой стороне которой возвышался господский дом, и обернулась к идущим позади Мишелю и Липе.

0

25

Липа непрерывно щебетала. Ее канареечные трели отдавались в висках тупой ноющей болью. Михаил Аркадьевич кивал, наклонив голову, и тоскливо взглядывая в удаляющуюся Катину спину.
Он нагнал ее у лестницы. Олимпиада Аркадьевна оставила руку брата, бросилась к дверному проему, в котором появилась томная ото сна, с помятой щекой и выбившимися из прически белокурыми прядями Александра.
- Алекса, душа моя, а вот и Мишель. Разыскала беглеца. И… позвольте я представлю вас. Екатерина Александровна Серебрякова, наша гостья. А это супруга Михаила Аркадьевича, Александра Ивановна… У вас много общего… Алекса обожает современную живопись, как и вы, сударыня, - тон Липы был заискивающим, - Алекса, пойдем, я представлю тебе супруга Екатерины Александровны. Мишель, потрудись переодеться, будем пить чай на веранде!

Порхая и возбужденно блестя глазами, Липа удалилась, утащив за собой Александру, с которой Платонов обменялся парой слов и получил в качестве приветствия сухой и холодный, как ледышка, поцелуй в щеку, и брезгливую гримасу – жена не переносила, когда супруг представал перед ней в виде, далеком от совершенного. Тем более, когда его в таком виде встречают посторонние.

Они остались вдвоем. На несколько мгновений в прозрачном, промытом грозой воздухе повисло молчание. Он неловко откашлялся.
- Вот… как-то так… - пробормотал, поднимая на Катю взгляд, наполненный горькой иронией, - как глупо.
Внезапно, повинуясь порыву, он сделал шаг к ней навстречу, взял руку, поворачивая ладонью вверх. Она была теплой и пахла дождем.
Прикоснулся губами, там, где когда-то лежали тонкие очертания тени от серебряной ложечки. Вспомнил все – аромат кофе и ванили, жженого сахара, орехов, мелодичное адажио ее голоса, качающийся золотистый локон, легкомысленную шляпку с перышком. Воспоминание было ярким и оглушающим. А что она? Благополучна, самоуверенна, счастлива? Что ей его воспоминания? Всего лишь мираж, и он для нее – тень на стене давнего прошлого.
- Простите, Катя, - чувствуя, как внутри клокочет раздражение на самое себя, неловко поклонился и ушел.

По скрипучей лестнице поднялся в комнату, ощущая настоятельную потребность то ли выпить, то ли застрелиться. Воображение услужливо подбросило ему красочную картинку – он лежит на полу, босой, с всклокоченными остатками некогда пышных волос, с окровавленным ртом, рядом валяется охотничье ружье и завывают болонки.
«Глупо, гадко, пошло!»
Мишель разделся, с отвращением отбрасывая мокрую одежду и растирая тело царапающим кожу полотенцем, напялил сухое, вызвал Сеньку, чтобы тот прибрался, и спустился вниз, на веранду, к шумящему приготовлениями к послеполуденному чаю семейству. В воздухе витали тошнотворные запахи мещанской самоуверенности и сливового варенья.

0

26

Кажется, она была не очень приветлива с неизвестной ей Александрой Ивановой - кивнула чересчур сухо и смотрела чересчур пристально, с неприличным почти любопытством. Катя не понимала, чем ей так неприятно лицо этой женщины, ее взгляд и улыбка, почему так нестерпимо заныло где-то в области сердца при разыгравшейся перед ее глазами сценой встречи супругов. Неужели это что-то, похожее на ревность? Она почти ухватилась радостно за эту мысль, смешную и нелепую, грубый самообман, на который Катя не была уже способна. В щемящем чувстве не было на самом деле ничего, кроме тоски узнавания, словно стояла она не перед другой парой, а перед большим зеркалом, отражавшем чету Серебряковых. Те же усталые, потухшие глаза, то же равнодушие и неприязнь, то же раздражение.

- Это не глупо, - прошептала Катя, пожимая держащую ее руку мужскую ладонь и чувствуя, что сейчас неприлично расчувствуется от этого порывистого и настоящего жеста. - Это так... обычно.
Глаза были полны той особенной сухостью, за которой следует всегда нечаянный поток слез. Какое счастье, что он ушел и не увидит их. Она не пошла ко всем, а повернула в противоположную сторону. С каждым шагом стоявшие уже совсем близко слезы душили все нестерпимее. Они хлынули, только она шагнула в какой-то темный закуток и хлопнула за собой дверью.

- Как это...
Катя села прямо на пол рядом с дверью, закрыла лицо ладонями, зашептала, силясь подобрать слово, что назовет только что увиденную картину, словно описывающую в одной сцене всю ее жизнь. Ведь когда-то она думала, что никогда не будет поправлять на муже галстук с таким же недовольным выражением лица, как ее сестра. И что стало?
Слово было найдено, и она разрыдалась, давая выход разочарованию. Еще долго в тишине темного закутка, наполненного терпким запахом свисающих повсюду пучков засыхающих трав, были слышны только всхлипы, в которые изредка врывалась одна и та же фраза:

- Как это... бездарно...

Эпизод завершен.

Отредактировано Серебрякова (2014-12-10 00:02:10)

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Две встречи. Встреча вторая