Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Венеция. Встреча первая


Венеция. Встреча первая

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Камера синьора Руццини, через три дня после состоявшегося несветского обеда.

0

2

Ему досталась не худшая из камер – в Карчери были каморки поскоромнее, узкие, словно гробы, где большую часть свободного пространства занимала кушетка; тюфяки, набитые соломой, пропитались сыростью и зловонием, через зарешеченную щель под потолком виделся кусочек стылого февральского неба.
Марко мог считать себя везунчиком – его собственное временное пристанище было поистине королевских размеров. Он мерил шагами камеру – четыре шага от двери до глухой стены, шесть – от крепко сбитого топчана, служившего кроватью, до окна-бойницы, за которым по узкому желобу непрерывно, тяжелыми свинцовыми каплями, стекала дождевая вода, смешиваясь с зелеными водами канала. Пейзаж, что имел удовольствие лицезреть синьор Руццини, не потрясал разнообразием – часть каменной кладки Дворца Дожей и фрагмент серого Моста вздохов. Через трое суток он мог с закрытыми глазами рассказать о каждом камне, каждой его трещине, запах гниющей воды преследовал его и забивал ноздри, ночами Марко одолевали блохи и шуршание откормленных бурых крыс. Одну он убил, прицельно швырнув в нее туфлей. На четвертые сутки Марко потребовал смены белья, и выторговал разрешение на бутыль кьянти, каковая и была доставлена ему в тот же вечер. Вино принес помощник начальника тюрьмы, толстый бледный человечек с лоснящимся лицом и липкими пальцами. Получил обещанный цехин, попробовал на зуб (никогда еще бутылка кровавого кьянти не обходилась синьору Руццини так дорого), скривил губы – два белых склизких мучных червя, и, дурашливо поклонившись, вытек наружу, шепнув узнику оказанной ему поблажкой не бахвалиться.
- Постель, олух! - крикнул ему вслед синьор Руццини. Но слова его заглушил лязг ржавого железного засова; побренчали ключи.
- Блом… Блом… - казалось, капель лупит ему по затылку.
Руццини сделал пару глотков и закрыл глаза.
… В ушах гремели литавры, в зрачках сияла позолота и отражались дрожащие огоньки тысяч свечей, синьор Гольдони в нелепом шелковом банте цвета фуксии принимал овации; тонкое женское запястье, убранное, словно в броню, в шелковую перчатку, щекотало чувствительные ноздри ароматами влажных фиалок.

0

3

От перепавшего ему цехина помощник начальника тюрьмы, расщедрившись, отдал Кьяре целых две монетки мелкого серебра. Найдя ее на кухне, сам положил в карман ее передника, ничуть не смущаясь фамильярности жеста. Кьяра нахмурилась на фразу "чистую простыню... нет, две чистые простыни для синьора Руццини", которую помощник сопроводил снисходительной улыбкой и дружески небрежным похлопыванием по плечу. Распорядившись таким образом, этот господин покинул кухню. Разносить белье не было постоянной обязанностью Кьяры, с этим вполне мог справиться и тюремный надзиратель - хотя тех точно было не заставить перестилать постель, - но помощник тюремного начальника справедливо полагал, что заключенным будет приятнее видеть лицо дочери Кьяццато Брандуарди, чем в очередной раз - далекую от миловидности физиономию дежурного надзирателя. А там глядишь - и требования принести что-нибудь участятся, что принесет ему лишние цехины, заключенному - возможность кратковременной радости, надзирателю - отсутствие лишних телодвижений, а Кьяре - пару монет. Не так и мало, чтобы нельзя было счесть себя почти благодетелем.

С того самого обеда, когда разговор вертелся вокруг грехов, обмана и условий Карчери, речь о синьоре Руццини между Кьярой и отцом больше не заходила. Правда, несколько раз она слышала о нем все так же на кухне, но это было не больше, чем пересказом уже слышанного, хотя и с добавлением очередных подробностей, еще более фантастических, чем упоминание сокровищ царицы Савской. Было уже интересно, что же было правдой, но о разговоре с самим синьором Кьяра, конечно, не помышляла. Теперь же необходимость лишний раз заходить в какую-нибудь из камер, где воздух был далек от свежести, чуточку скрашивалась возможностью хотя бы посмотреть на человека, о котором ходят столь волнующие даже по меркам давно служащих в Карчери слухи.
Кьяра зашла за простынями, в обмен на которые ей пришлось отдать уже пару медяков, к прачке, после чего отправилась в самое сердце Карчери.
В узком и темном коридоре надзиратель, не ее отец, но уважающий неразбавленное вино, пожалуй, даже больше, тяжело дыша и едва попадая в прорезь замка, долго открывал тяжелую дверь камеры. Наконец справившись, широко распахнул ее, пробормотал "прошшшшу", при этом на одном коротком слове умудрившись икнуть два раза, и отошел, чтобы пропустить девушку.
- Я там подожду... пока вы тут... Если что, кричите.
- Я быстро, - заверила Кьяра, входя в камеру.

0

4

Он проснулся от металлического лязга и скрипа заржавелых дверных петель, выпрямился, почесывая скулу, на которой багровым отпечатался грубый шов соломенного тюфяка. Во рту было кисло, словно кошки нагадили, однако больная голова просветлела, и Марко открыл мутно-серые глаза, морщась от нестерпимого зуда в теле и рассматривая вошедшего… вошедшую.
Помощник начальника Карчери честно отрабатывал цехин – две сложенные вчетверо простыни, не белоснежные, но и не сизые, под стать февральскому небу, покоились на локте служанки.
Видимо, дни, проведенные в заключении, притупили его чувствительность, и первое, на что синьор Руццини обратил внимание – неплотно прикрытая дверь и глухое, одышливое сопение за стеной, лишь потом он уперся свинцовым взглядом в лоб девушки.
Восхищение прекрасным полом было когда-то его страстью, его стихией, его развлечением в часы досуга и желанной помехой в дни, полные авантюрных планов и лихорадочной деятельности, его панацеей от приступов неудержимого бешенства или черной меланхолии. Он предавался любви легко, пускаясь по воле волн по одному намеку, одному встречному движению гибкого женского тела, и успел пресытиться раньше, чем того желала его мужественность; с каждым днем удовольствия становились извращеннее, с каждым годом желания вырастали в гидру с липкими щупальцами, опутывая разум.
- Спасибо, милая… - синьор Руццини сполз с топчана, разминая затекшую шею, девушка не шевелилась, глядя на него неожиданно прямо, и это понравилось Марко.

Наверное, нужно было бросить ей несколько медяков, в благодарность за услугу, но он не спешил, наслаждаясь ее сиюминутной неподвижностью. Тонкий, неожиданно тонкий для девушки низшего сословия абрис лица, персиковый пушок над верхней губой придавали ему выражение почти-небесной одухотворенности и ангельской невинности, но формы казались достойными запечатления лучшими живописцами; эта девушка с детским упрямым ртом и лукавыми карими глазами могла бы стать музой - она носила по камерам Карчери завшивленное белье; какая несправедливость!
Руццини с хрустом потянулся и сделал шаг ей навстречу.
Каштановый локон, выбившийся из-под мышиного цвета косынки, дрогнул.
- Благодарю вас, синьорина.

0

5

- Меня попросили принести вам простыни, синьор Руццини, - наконец осмелилась произнести Кьяра.
Она так и не научилась говорить "мне велели", "сказали принести" или "ваши простыни, синьор", хотя к указанию помощника тюремного начальника слово "просить" имело самое отдаленное из возможных отношений.
Камера была такой же, как и другие - пронизанной запахом несвежести, затхлости и, пожалуй, несчастья. Сам воздух был как будто липким. По полу тянуло сквозняком, и при этом было душно. В такие моменты Кьяре казалось, что ей повезло, потому что, слетая кубарем по общественной лестнице вниз, ей с отцом как будто удалось задержаться этажом выше.
Она замерла, смотря не на мужчину, шагнувшего навстречу к ней, а чуть вбок, боясь встретиться с ним взглядом. Стало немного стыдно за собственное любопытство, которое еще больше унижало попавшего в положение заключенного, пусть даже он о нем и не догадывался.
Ей все-таки удалось уловить мутный взгляд и общую помятость, которая в Карчери характеризовала решительно всех, включая не только узников, но и их надсмотрщиков. И было опять странно думать, что какое-то время назад этот человек был совсем другим. Может быть, он был щеголем или, наоборот, был подчеркнуто небрежен? Это неважно, потому что если он был авантюристом, то был, конечно, весьма убедителен, во что сейчас поверить было сложно.
- Я могу застелить вам постель, - Кьяра наконец отвела взгляд от полоски света, идущей от узкого окна, и осмелилась посмотреть на синьора Руццини прямо.

0

6

Худшим наказанием, нежели крысы и блохи, смрад и духота его временного узилища, казалось вынужденное бездействие; Руццини ощущал себя стреноженным конем, лишенным удовольствия ощипывать дураков в светских гостиных. Утратив свободу передвижения, Марко не менее страдал от невозможности развлечений – пусть не тела, но духа – беспокойного, бесплотного беса, коему неведомы были муки совести и сомнения в праведности желаний. Явление служанки, чей облик заставил пуститься вскачь воображение, стало единственным спасением от скуки – демона куда более разрушительного в понимании синьора Руццини, нежели взбешенный муж-рогоносец или подхваченный в публичном доме сифилис.
Он заметил и очевидную ее скованность, которую тут же приписал строгому воспитанию, и знаковое «попросили» - свидетельство того, что девушка знавала лучшие времена, и неловкость, с какой она скользнула к топчану, стараясь даже краем платья не коснуться его, словно узник был прокаженным. Марко с готовностью отодвинулся, пропуская. Не робкие прикосновения были его целью.
- Хорошо, - сейчас он видел ее со спины, отмечая подобранные косынкой тяжелые каштановые локоны, стройную шею и узкие запястья. Опытный знаток женского тела, Руццини легко дорисовал остальное, он видел ее целиком - юную, пышную, победительную наготу.
Он смотрел на нее глазами живописца.
- Вы подходите этому месту так же, как Римлянка Челлини рыбному рынку, - взгляд ценителя – не похотливый, не восторженный, взгляд исследователя-экспериментатора скользил по изгибам девичьей фигуры, - вам показано блистать в модных салонах, сидя в позолоченных ложах, аплодировать кастратам, становиться причиной поединков светских гуляк, и вдохновлять плоскогрудых рифмоплетов на поэтические безумства. Что вы позабыли в этой клоаке, синьорина?

0

7

Тюфяк был, конечно, чудовищного цвета и вида. Это не пугало, не вызывало удивления, отвращения или презрения. Это поражало своим неприличием. Грубое свидетельство чужих жизней. Привыкнуть видеть это было сложнее, чем смириться с тесными комнатами, неприятными запахами и даже грубым платьем. Прачек, в чьи руки каких только тряпок не перепадает, или служанок было бы не удивить. Они бы ухмыльнулись только, видя колебание Кьяры. Возможно, оно не осталось незамеченным и для синьора Руццини, что вызвало у девушки еще больший стыд. Она сделала вид, что специально замешкалась. В ответ на тираду Марко не улыбнулась, не нахмурилась и даже не повернулась. Преувеличенно точными, неспешными движениями встряхнула простыню, накрыла ею тюфяк и подвернула края. Ощущение сильного неприличия сразу исчезло. Кьяра выпрямилась и повернула голову, так что теперь синьор Руццини мог видеть ее профиль.

- Вы... вы смеетесь? - спросила без обиды и даже без особенной печали в голосе, с тем выражением, с которым спрашивают, точно ли идет дождь. - Конечно, смеетесь. Как бы вы ответили, если бы я задала вам точно такой же вопрос?

0

8

- Я не смеюсь, пастушка, я негодую! - воскликнул синьор Руццини с неожиданной горячностью , и на мучнистом лице с едва заметными красноватыми прожилками капилляров действительно проступило негодование, столь же неподдельное, сколь неподдельной казалась девушка.
Обычная служанка не оставила бы при встрече никаких воспоминаний – сколько их было, между полуофициальными любовницами и официальными содержанками? Случайных трактирных девок, в грубых платьях и серых мышиных чепчиках, которых он заваливал на скрипучую гостиничную койку, не различая лиц и не спрашивая имен, получая свое и погружаясь в крепкий сон после нескольких минут нехитрого солдатского удовольствия.
Пастушка была слишком хороша и изящна для случайной девки, неожиданно тонка для предмета грубых и плоских желаний, и внутри него, под ложечкой, в том месте, где некоторые философы и алхимики определяют сосредоточие души, заворочалось ненасытное, удушливое и темное, чему он сам затруднился бы дать имя.
Страж за дверью молчал, изредка шевелился – тогда его шумное дыхание доносилось до обостренного слуха Руццини, но не пытался стучать или заглянуть в камеру, чтобы прервать затянувшийся tête-à-tête узника и посетительницы. Весьма прагматичная мысль закралась в его голову – не счел ли его цехиновый благодетель привлекательную девицу дополнительным родом услуги, которую он не прочь оказать знатному арестанту?
- Я негодую, синьорина, - повторил он с живостью, - мое пребывание здесь временно, и, как я полагаю, закончится так же скоро, как только мой племянник изыщет средства на толкового адвоката, вы же… неужели такой вы видите свою судьбу? Неужели не приходила в вашу головку мысль о том, что в ваших силах добиться большего? Кто ваш тюремщик, прелестное создание?

0

9

- А я не негодую, синьор Руццини. От негодования мало пользы и много несчастья.
Кьяра опять отвернулась и с преувеличенным тщанием начала разворачивать вторую простыню. Она не негодовала, не злилась и не ненавидела, что не говорило о равнодушии. О нет, спокойствия и смирения в ней не было. Это ей казалось, что они были, на самом же деле за них Кьяра принимала желание жить и внелогичную, наглую, как бывает только в годы юности, веру в собственную судьбу и что "все как-то исправится", потому что по-другому, по все той же внелогичной убежденности, быть не могло. Однако вера эта в последнее время стала натыкаться на существенное противоречие, называемое временем. Оно шло, и ничего не менялось... Все устраивалось, устаканивалось, складывалось и... застывало. Сегодня, похожее на вчера, и завтра, похожее на сегодня. Откуда взяться чему-нибудь новому, что может все исправить? Пространство жизни в качестве дочери тюремного надзирателя было освоено, и потайного уголка, где могло бы спрятаться для последующего эффектного появления "нечто", претендующее на роль спасения, как племянник у синьора Руццини, больше не осталось. Все те же три комнаты, погруженный в свои мысли отец, его юный собутыльник, ряд тюремных камер и кухня Карчери... и - как свет в окошке - редкие появления падре Таддео.
- Какая разница, какой я вижу свою судьбу, синьор Руццини, если она видит меня так? - Кьяра расправила простыню, повернулась и... замерла, вдруг пронзенная неприятной догадкой, что была излишне откровенна. - А почему вы решили, что я должна мечтать о чем-то большем?

0

10

Когда вы не верите в возможность большего, большее не происходит.
Синьор Руццини знал это наверняка. Авантюрист по духу и по призванию, человек, готовый по одному, едва достигшему чувствительного носа аромату близкой наживы или краткого удовольствия, сорваться с места и, позавтракав булочками с корицей и кофе в миланской траттории, ужинать каплуном с артишоками в базельской таверне. Сегодня он в Париже, завтра – в Лионе, через неделю устраивает гастроли лже-кастрата, ощипав, словно куренка, баварского князька; нет и не было преград на пути к скоротечной выгоде и скоротечным наслаждениям. Он изыскивал их там, где другой видел только серые стены и заплесневелый потолок. Он нашел его для себя в Карчери.
Соблазнить?
Еще одна соблазненная служанка, несколько минут удовлетворения похоти на несвежих тюремных простынях?
Слишком просто, слишком примитивно.
Удовольствие из плоти и крови, юное, неискушенное, скрывающее драгоценность под серыми одеждами, удовольствие имело имя, и, судя по всему, печальную судьбу; есть особый род удовольствия. Расшатать устои ее затхлого мирка, заставить болезненно желать наслаждений, искать наслаждений, подчинить, окурить опиумным дымом слов и обещаний!..
Она имеет доступ в камеры и не опасается вмешательства стражи…
Догадка пронзила его воспаленный мозг, заставив зажмуриться.
Он прикрыл веки, пряча хищно вспыхнувший зрачок.
Сама того не ведая, птичка летела в силки.
- Девица вашего происхождения и воспитания не может не мечтать о большем, - прагматично возразил Марко, - вы родились не под этими мрачными сводами, и колыбельные вам пела не зимняя капель Моста Вздохов, ваша семья знавала лучшие времена. Верно? Синьорина?.. Вы наверняка знаете мое имя. Я не знаю вашего.

0

11

Слова о "происхождении" и "воспитании" пролились на душу Кьяры бальзамом. До сих пор, с того самого момента, как она с отцом обосновалась в Карчери, никто, кроме падре Таддео, никак не показывал ей, что она принадлежит какому-то другому миру. Скорее наоборот: любой знак этого вызывал во всех глухое раздражение и недовольство. Служанки с особенным наслаждением перекладывали на нее любую работу. Слуги и надзиратели норовили позволить себе что-нибудь неприличное, и не с тем грубоватым восхищением, что у них было заведено с другими, а с явным намерением унизить и поставить на место. Ни там ни тут... Внимание Руццини поэтому было приятно. Он, не сомневаясь, угадал и поставил ее на одну ступеньку с собой. Пусть сейчас он был заключенным, но ведь и она сейчас всего лишь дочь тюремщика. Кьяра почувствовала то, что можно бы было назвать ощущением общности - самое опасное, если речь идет о ком-то совершенно незнакомом.
Он по-прежнему оставался для нее преступником, обманщиком и лжецом. Что не мешало. Возможно, даже наоборот. Желание узнать, как может себя чувствовать такой человек, совсем не похожий на нее самое, делало его интересным, хотя в этом Кьяра точно не призналась бы никому, даже самой себе.
Впрочем, она не призналась бы себе ни в одном чувстве из сложившегося сложного коктейля.

- Кьяра Брондаурди, - сказав это, она зачем-то спрятала руки за спину. - Мой отец надзиратель Кьяццато Брондаурди. Наверное, вы его видели. Он не всегда был... был таким. Он из семьи преуспевающих торговцев. Некоторые из них преуспевают и сейчас. Ему очень не повезло.

0

12

- Синьорина Брондаурди, - Марко поклонился ей с неожиданным изяществом - отшлифованным движением, какое повторял он тысячи раз в светских гостиных, изысканным и оттого еще более неуместным в обрамлении стен тюремной камеры, но сделал это так, словно иного не подразумевалось, - рад знакомству.
Кьяра.
Ее звали Кьяра.
Имя хрустнуло на языке сахарной корочкой.
Отца? Да, кажется, он его видел. Может, и нет. Лица тюремных охранников на удивление малоразличимы, чем-то сродни физиономиям китайцев для непривычного экзотике глаза. Одинаково-серые, со следами избыточных возлияний на потертых физиономиях.
Но ей хотелось, чтобы он видел и помнил.
- Да, я его видел, - уверил он, уже без стеснения рассматривая новую игрушку, движением бровей, мимикой подвижного мучнистого лица изображая сдержанное сочувствие, - мне жаль, синьорина. Он, вне всякого сомнения, достойный человек, жертва обстоятельств… он смирился? Но смирились ли вы?

Ее порывистость играла ему на руку; девушка - совсем дитя, еще не научившееся скрывать обиды и разочарования, еще желающее понимания и сопереживания, цветок, произраставший на иных почвах, жемчужина, брошенная в навозную кучу.
- Не прячьте руки. У вас красивые руки. Форма кисти выдает то, что не в силах уничтожить даже самая грязная работа.
Он лгал. Нет ничего разрушительнее тяжелого поденного труда. Еще несколько лет, и красота ее увянет, превратится в пыль, смутное сожаление о несбывшемся. Изящные запястья огрубеют, распаренные пальцы покроются незаживающими трещинами от постоянного контакта со щелоком, персиковые краски лица пожухнут, словно листья осенью…
- Эти руки привычнее клавесину, нежели прачечной. Зачем вы здесь, когда в вашей власти искать и найти другую жизнь?

0

13

- Вы так говорите, синьор Руццини, как будто моя судьба и правда всецело в моей власти. Вы в это ведь не верите. Все-таки смеетесь?
Руки Кьяра все так же держала за спиной, крепко сцепленными в замок. Она знала, что они сейчас вовсе не так хороши, как были год назад. Да, еще отличаются от рук служанок, привычных к тяжелой работе и воде с самого детства. Красная огрубевшая кожа, узловатость и неприятная неловкость пристали к ним прочно и навек. У нее пока не так. Пока... Время бесстрастно и безвозвратно отнимает у нее то, что отличает ее от другой прислуги в Карчери, от торговок с площади и поденщиц. Главное - не облик, а то, чему он является сосудом... Но люди всегда всматриваются в лицо, считая его зеркалом души, и в нечистоте кожи видят знак грязи душевной.

- Я нахожусь там, где находится мой отец, синьор. И если ему остается только смириться, то разве не мой долг сделать то же самое?
Кьяра вспомнила о своей матери, точнее - о том, что слышала о ней из чужих уст. Женщине, оставившей своего мужа и ребенка, то есть ее, Кьяру, и сбежавшую куда-то в поисках лучшей судьбы. И свою уверенность, воспитанную чужими разговорами, едкими замечаниями и осуждением, но оттого не менее, а может и самую прочную из возможных.

0

14

- Вы сторонница покорного прозябания в противоположность живому противодействию обстоятельствам? - синьор Руццини удивлялся подчеркнуто и эффектно, - разве отец ваш не был бы вам признателен, если бы вы ваши умения, возможности, все то, что является вашим преимуществом и вашей истинной драгоценностью, принесли на алтарь семейного благополучия? Разве полента и бутылка дрянного вина – лучшая еда, которой вы заслуживаете, а эти руки никогда не будут знать нежности лионского шелка? Разве участь жены лаццарони, поденная работа и грубые ласки вечно пьяного мужа – та участь, которую хочет для вас ваш почтенный родитель?
Марко Руццини покачал головой и поманил Кьяру к себе ближе.
- Не дочерняя покорность сделает вашего отца счастливее, а вам откроет жизнь в лучших, ярчайших ее красках, пастушка, - рубиновая булавка шейного платка кроваво подмигнула единственной слушательнице вдохновленного авантюриста, - лишь ваше желание выбраться из этой выгребной ямы!
Руццини принялся шарить по карманам потрепанного камзола, и с легким разочарованием извлек из левого лишь не первой свежести носовой платок.
- Я писал. У меня был огрызок карандаша и лист бумаги, их стащили крысы. Я писал племяннику в надежде, что он сможет навестить меня как можно раньше, дабы максимально сократить мое пребывание в этих стенах. Какая досада!..

0

15

- Я найду возможность передать вам карандаши и бумагу, - поспешила заверить Руццини Кьяра.
Она не задумывалась в тот момент, как она это сделает, и что в ее обстоятельствах это можно посчитать довольно богатым подарком, который придется как-то объяснять отцу. Или попросту скрывать. И второе - всего вероятнее.
- Или... я могу сама написать или даже сходить к вашему племяннику. Это будет даже проще.

Руццини так неожиданно прервал свою речь на самом интересном месте, что сейчас Кьяра, пожалуй, могла бы пообещать гораздо больше того, что мог позволить здравый смысл. Она подалась вперед, и в этом движении навстречу было что-то, выдающее ее завороженность. Кьяра спохватилась и отшатнулась. Она тяжело дышала, как будто этот жест дался ей с большим трудом. Теперь она напомнила себе, что разговаривает с преступником, чья жизнь была настолько возмутительна, что вынудила венецианские власти посадить его в Карчери. Что он авантюрист, для которого обман был чем-то таким же обычным делом, как для купца - торговать. К ней вернулась подозрительность и осторожность, правда, не в той мере, в которой следовало бы. "Я буду очень осторожна", - пообещала себе Кьяра.
Но синьор Руццини уже сказал правду, нарисовав будущее, тем самым как будто прибавив достоверности всему остальному.

- Вы так говорите, будто можете начертить весь мой дальнейший путь, следуя которым можно отсюда уйти навсегда. Но мне он не так очевиден.

0

16

Руццини внутренне ликовал, угадав по особым, хорошо знакомым ему признакам готовность слушательницы внимать и верить. Лишь одно могло помешать ему в осуществлении задуманного – и эта досадная помеха, словно почувствовав неладное, зашевелилась, засопела, заскреблась неуклюже в дверь – скрипнули заржавленные петли, и в образовавшемся проеме показалась лиловая физиономия охранника с крысиными глазками.
- Что-то ты долго, милочка, - соглядатай царапнул масляным взглядом по девичьей фигуре, словно потной ладонью провел. Однако ни беспорядка в одежде, ни какого-то иного беспорядка обнаружить не смог, сурово нахмурил кустистые бровки и буркнул, - мне господин начальник велел долгих разговоров с заключенными никому не позволять…
Красноречивая пауза свидетельствовала в пользу вольных трактовок начальственных распоряжений, буде со стороны арестанта последует просьба иного характера, сопровождаемая звоном монет.
Марко вздохнул.
В чулке, под пяткой, лежала пара серебряных дукатов, которые берег он на черный день.
- Девушка уже уходит. Пять минут. Я в долгу не останусь.
- Три, – лиловолицый страж почувствовал себя повелителем времени.
Дверь, надсадно кашлянув, закрылась.
- Кьяра… - сейчас он шептал, быстро, почти беззвучно, - Кьяра! Я могу, я знаю, я слишком хорошо знаю жизнь, чтобы видеть. Помоги мне встретиться с племянником, и, выйдя на свободу, я помогу тебе выбраться из этой выгребной ямы. Погоди!..
Он аккуратно выдернул рубиновую булавку из шейного платка, завернул в клочок потрепанного кружева и вложил ей в руку – первый раз он дотронулся до ее ладони – теплой и слегка шершавой на ощупь.
- Анджиоло Руццини. Спроси о нем в гостинице Конти, там подскажут. Отдашь ему эту булавку. Он поймет. И… пожалуйста, принеси мне карандаш и несколько листов бумаги. Сидя в четырех стенах, поневоле начинаешь задумываться. А некоторые мысли стоят того, чтобы их записать.
- Кьяра!.. – громыхнуло за дверью.

0

17

- Хорошо, - почти беззвучно, одними губами ответила Кьяра, сжимая в руках булавку. - Я обязательно передам.
Она испытывала одновременно и досаду и облегчение. Досаду, что их прервали именно тогда, когда больше всего она хотела слушать. И облегчение, как ни странно, от того же самого: ее с синьором Руццини тет-а-тет, в котором привкус неприличного, запретного и опасного, становился все более терпким и сильным завершился. К тому же разговор происходил при свидетеле, от которого не укрылось, что Кьяра была за железной дверью гораздо дольше, чем требовалось, даже если бы заключенного осчастливили тройкой тюфяков и столькими же подушками в придачу.

Кьяра вышла за дверь, не дожидаясь того, что надзиратель снова заглянет внутрь - иначе получилось бы так, что ее пришлось почти выгонять - и так быстро, как могла, поспешила вон из неприятного коридора. Сердце колотилось, как бешеное. Волнение, вызванное разговором, усилилось сомнениями, стоит ли кому-нибудь рассказывать о синьоре Руццини и его обещании. Кьяра была слишком наивна, чтобы точно представлять себе, что он мог иметь в виду. И не достаточно наивна, чтобы быть уверенной, что ничего предосудительного. Для точного знания оставалось только ждать.
И она, конечно, решила ничего не говорить пока отцу или падре Таддео.

Эпизод завершен

0


Вы здесь » Записки на манжетах » Архив исторических зарисовок » Венеция. Встреча первая