Записки на манжетах

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Pax Deorum

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

В римской архаической и республиканской общине жреческая sapientia (теологическая и правовая), обращавшая свои первые и основные предписания на регулирование отношений между людьми и богами, преследовала своей главной целью установить, охранять и сохранить pax deorum, то есть предпочтительное положение доброй воли и дружбы со стороны богов. Сохранение pax deorum требовало прекрасного знания жрецами всего того, что могло потревожить этот мир: тех действий, которые никогда не должны были иметь места во времени и пространстве, тех слов, которые никогда не должны были быть произнесены.

Время и место действия: лето 145 года до н.э., Рим.

Действующие лица: Мариус, центурион, 34 года.
Эмилия, одна из шести жриц богини Весты, 20 лет.

Дополнительно: Карфаген сожжен, в триумфальном Риме празднуют сокрушительную победу в Третьей Пунической войне. Заслуживающие наказания покорно ждут своего смертного часа: преступники будут казнены.

0

2

Носилки покачивались, бросая искаженную сиреневую тень на серую мостовую, обнаженные спины рабов лоснилась от пота, ликтор монотонно выкрикивал: «Дорогу!», впечатывая сандалии в камень, от которого тусклым облачком поднималась пыль, оставаясь висеть в дрожащем зное, сотни ног безжалостно топтали лилии, несколько часов тому назад брошенные под ноги триумфаторам. Носилки спускались вниз, по Священной дороге, к Форуму, народ расступался, благоговейно опуская темные, иссушенные жарой лица перед одной из жриц храма Весты.
Был полдень. Зазывалы у лавок, налепленных, словно ласточкины гнезда, к подножию Палатина, сегодня молчали, утомленные духотой, лениво отгоняли мух от мешков с золотистым изюмом, вялеными финиками и черносливом; приторно, желтыми слезами плавились медовые соты в деревянных лотках, ювелиры прятались в тени атриумов собственных домов, продавцы цветов старательно сбрызгивали водой из колодцев увядшие дамасские розы и фиолетовые ирисы, от них шел сладковатый аромат умирания, смешиваясь с пропитанным специями и фруктовыми запахами знойным воздухом.
Пулион, торговец этрусским шелком, завидев носилки Эмилии, оживился, поднялся с каменной скамьи у порога, угодливо кланяясь и демонстрируя миру отполированную природой коричневую лысину, и замер в поклоне – шелохнулась белая полотняная шторка, узкая рука протянула толстяку кожаный мешочек, серебро мелодично звякнуло.
- Три сотни сестерциев за плетенный алый пояс, как договаривались.
- Благодарю вас, госпожа, - медоточиво залепетал Пулион, - осмелюсь предложить посетить нас в конце следующей недели, ожидаю товар из Персии...
- Спасибо, - рука исчезла, носильщики, повинуясь жесту, двинулись дальше, ликтор тускло, на одной дрожащей ноте затянул:
-Доро-оогу... Расступись... дор... – призыв оборвался на полуслове, коротким выдохом обрушившись на мостовую, под ноги рабам, те запнулись, словно стреноженные кони, и остановились перед парой стражников, ведущих связанного по рукам человека в припорошенной пылью тунике.
- Дорр-рогу, мерзавец! – голос ликтора окреп, стражники испуганно вскинули усталые глаза – перейти дорогу весталке считалось тяжким проступком и дурным знаком, ликтор поймал арестанта за плечо, выдыхая уксусно:
- Куда преш-шь, в сторону!
- Погодите! Опустите носилки, - мелодичный голос из-за занавески остановил занесенную для удара руку стражника на полпути.
- Госпожа... – ликтор оставил преступника, склоняясь перед весталкой; маленькая нога в кожаной сандалии ступила на камень, из-под белой инфулы прямо смотрели темные глаза – тонкая упрямая морщинка на переносице делала юное лицо жрицы старше и строже.
Арестованный машинально попятился назад; стражники с силой дернули его вниз, вжимая широкими ладонями плечи – стоя на коленях, мужчина неожиданно поднял голову, глядя на девушку в упор. По бронзовой скуле стекала струйка пота, оставляя бледную дорожку на коже.
- Не смотреть! – в воздухе коротко свистнула плеть.
Эмилия вздрогнула и нахмурилась.
- В чем вина этого человека?

0

3

Карфаген горел каждую ночь в его сновидениях – единственное сладостное утешение, что осталось осужденному центуриону. Лишили славы, триумфа, жалования, трофеев; задели честь; даже солдаты манипулы поверили, что вспыльчивый, но справедливый начальник польстился на посулы врагов. Не раз, разгоряченный властью, забывался Мариус и без милосердия стегал виноградной лозой оступившегося легионера, но всегда за провинность. Случалось и смолчать, прикрывая зазевавшегося сторожевого, если тот был толковый воин – помнил центурион о своем происхождении, наряду со всеми радовался и страдал в бою, берег своих людей. В сражении никогда он не терял бодрость духа, ни один не посмел под его руководством бежать с поля битвы, растерявшихся, не щадя, толкал в гущу, хлопотал о лечении раненых. Тело же его было испещрено шрамами, и новых, позорных борозд от плетей, назначенных ему, как преступнику, Мариус стыдился.
Помнил он и горделивую радость от отчаяния карфагенян, которым было приказано сселиться с родных земель; помнил и злобное удивление, когда обнаружили они вместо распахнутых ворот пустого города – укрепленную крепость; помнил и первые дни осады, и дни последующие. Не уловил момента, когда ожидание превратилось в домашнюю привычку: у сновавших маркитантов можно прикупить казавшееся необходимым, женщины доступны и цен не задирают, случалось спать и на мягкой постели. То, что Мариус позволял себе, позволял и своим солдатам.
Каждую же неудачу центурион остро переживал: все большее недовольство вызывала у него тактика нового военного трибуна. В промедлении винил его Мариус, однажды неосторожно обмолвившись в присутствии примипила о том, что тогда, при одном из неудачных штурмов цитадели, не сдерживаться надо было, а решительно идти вперед, отомстить за пленных римлян, которых пунийцы истязают для устрашения и сбрасывают со скалы. Осторожничанье виделось ему трусостью, и хоть пришлось тут же признать, что не столь еще опытен он в стратегиях, но общее неудовольствие засело в умах. Может, кто из младших центурионов разнес его мысль, более грубую – кто донес на него и еще нескольких боевых товарищей, Мариус не знал. Как и имени того, кто оболгал его в предательстве.
Затянулось строительство: выгрызали рвы в чужой земле, возводили стены; все лишнее было выметено; возобновились усиленные тренировки. Все ближе, Карфаген умирал. Осажденные устраивали вылазки – кто с целью убить, кто с целью попробовать подкупить. Перебежчиков от разведчиков Мариус не отделял, перерезая горло каждому. С чьего языка позднее соскочила клевета, что он за три тысячи сестерциев обещал укрыть старика-карфагенянина с семьей?
В дни штурма ликованию центуриона не было предела. Безрассудно кидался он в каждый дом, предавая его священному огню. Мудрейший Катон говорил, что этот город должен быть разрушен. Отчего же Сципион, этот любитель эллинов, медлит? «Сжечь!», – диктовали разум и чувство.
С трудом сдавалась Бирса. С трудом удавалось начальству призвать легион к пощаде пленных: и с этим приказом не мог мириться Мариус. Лишь раз дрогнула рука с мечом, занесенным над головой женщины с ребенком на руках – безумны были ее огромные глаза, на миг показалась молившая озаренной божественным светом. Но стоило глянуть центуриону на ее короткие, состриженные волосы, как ненависть заполонила его, и с особой яростью он изрубил беззащитных. Кто мог заподозрить его в сочувствии?
Карфаген сгорел, проклятый. Его жители были проданы. Легионеры хвастались захваченной добычей, но вместо награды некоторых ждало наказание. Обвиненные в неповиновении начальству, бунте и измене, неугодные отправлялись в Рим не для триумфа, а для казни. Обращались с ними хуже, чем с пунийскими военачальниками, кормили ячменем, как рабов. Карфаген полыхал пламенем уже только во сне.
Город чествовал Сципиона. Мариусу от города достались побои; в тюрьме кормить почти перестали; обещали рубить голову топором. Чтобы спастись от позора, он пробовал было упросить охранника заколоть его, но безуспешно.
Тяжело переставляя ноги, в сопровождении стражников центурион брел не глядя по сторонам, не желая увидеть родственника. Идти по улицам в неподпоясанной рубахе, на женский манер, было неловко. Не думая ни о чем, Мариус просто считал шаги, часто сбиваясь и скользя по размазанным по дороге лилиях.
От окрика ликтора он вздрогнул, почувствовал, как напряглись охранники. Сердце глухо застучало. Жрица Весты, жрица богини Весты…
На колени он упал покорно, но посмотрел смело в глаза. Опять этот божественный свет, но уже гораздо дольше. Боли удара он даже не ощутил: весталка стала счастьем и надеждой.
- Это бунтовщик, госпожа, – подобострастно проговорил один из стражей и добавил с невыносимым презрением: – Продажный перебежчик!
Понурив голову, Мариус негромко процедил сквозь зубы:
- Не было такого.

0

4

«Перебежчик?» - морщинка стала глубже, впервые жрица Весты лицом к лицу встретилась с тем, кого обвиняли в измене, не в воровстве, не в убийстве. Измена приравнивалась по тяжести к святотатству, попрание воинской чести равнялось смерти, такие не выживали. Потому что сами не хотели жить…
- Он утверждает, что невиновен, - произнесла Эмилия с едва заметной ноткой сомнения.
У носилок и странной кучки людей, центром которой стала весталка, останавливались разносчики нехитрой снеди, вот какой-то торговец пряностями высунулся из ворот дома, подставляя плешивую голову палящему полуденному солнцу, ликтор нервно дернул ртом, пересеченным наискось рваным шрамом, верхняя губа подтянулась вверх, обнажая крупные кривые зубы и добавляя стражу сходства с хищником.
- Госпожа… - он гипнотизировал взглядом серую мостовую, - собираются зеваки, вам лучше вернуться в носилки, госпожа.
Она не оглянулась. Нетерпеливо взмахнула узкой кистью неуверенно топтавшимся подле охранникам - ждать. Арестант больше не поднимал глаз, девушка видела лишь короткие темные волосы на шее, по которой грязными струйками стекал пот, в прорехе некогда белой туники, без пояса, и порванной в нескольких местах, багровели полосы кровоподтеков – его секли плетьми; мужчина молчал, не произнося более ни слова.
В его просветлевшем взгляде не было мольбы, странно-отчаянные глаза гладиатора, знающего свою участь, но не смирившегося… Не агнца на заклание, но раненого волка.
Эмилия пошевелилась, останавливая готовящихся взять носилки рабов; кружок зевак сжимался живым кольцом, потаенные взгляды скользили по неподвижной фигуре в белом плаще, лицу, до бровей скрытому инфулой, упрямому девичьему подбородку. От мостовой поднимался приторно-сладкий аромат раздавленных сотней ног лилий, щекотал тонкие ноздри, вызывая едва заметное головокружение.
- Властью, данной мне богами, я приказываю освободить этого человека, - белые пальцы коснулись плеча осужденного.
Кольцо разомкнулось, толпа выдохнула, одним ликующим «а-аах!» из десятка глоток, зашевелилась, распадаясь на осколки, и снова хлынула внутрь, каждый хотел увидеть, дотронуться, пощупать обреченного, бывшего на волосок от смерти и освобожденного от ее смрадного дыхания волею весталки. Ликтор бросился вперед, словно цепной пес, натянул поводок, ощетинился фасцией с тускло блеснувшим лезвием топора, зеваки осторожно попятились, жадно рассматривая арестанта, которого должно освободить, пытаясь поймать в его взгляде толику безумия. Безумия избежавшего мучительной и стыдной казни, которой подвергали изменников.

0

5

На лице и в сердце не было и тени торжества: слишком горьким оказался урок, стыдом придавливало к земле, позором сковывало движения, как тяжелыми тюремными колодками. И ранее чурался Мариус жизни в Городе, такой же путанной, как здешние улицы; сейчас же кожей чувствовал неприязнь граждан. Война стала его стихией, приняла его, воспитала характер, научила не жалеть в минуту опасности, открыла новые земли, показала быт чужестранцев. Во славу предков и в назидание потомкам добывали они славу Риму, великую же несправедливость встретили, как и подобает воинам, не стеная, поборов соблазн вымолить у трибуна прощения. Будь центурион перебежчиком, предпочел бы сгореть с пунийцами и изменниками в карфагенском храме, но вины за собою он не знал. Всевидящие боги заступились за него! И с чувством благодарности мешалась в нем обида и желание мести; сожалея об уже казненных боевых товарищах, за которых, не раздумывая, он отдал бы жизнь в сражении, Мариус затаил ликование о своем чудесном спасении.
Вместе со всеми вздрогнул центурион, когда свершилось торжество. Никто не смел перечить жрице, и стражник, действуя поспешно, развязал руки осужденного. Освобожденные от пут, еще сильнее заныли израненные запястья; не поднимая глаз, Мариус уважительно склонился вперед в поклоне и поцеловал мостовую, с ее грязью, освященную присутствием невинной девы. До самого Дома весталок готов был он ползти, воспевая подарившую свободу.
- Изгнать его! – крикнул один из смельчаков в задних рядах. Охрана в замешательстве уставилась на ликтора, не зная, полагается отпустить пленника тотчас или вести к претору.
- Поднимайся, – пробормотал один из стражей, копьем тронув бок центуриона. И понял Мариус, что ждет его еще одно унижение, навсегда закроют для него городские ворота, без единого асса выгонят из конфискованного дома; живо нарисовались картинки будущей бедняцкой жизни, из которой профессиональному солдату путь лишь в преступники или гладиаторы.
От усталости и голода кружилась голова, и он не сразу смог распрямиться.

0

6

Стая голубей, потревоженная движением людского муравейника, вспорхнула с каменных плит, устремляясь в выцветшее от зноя небо, бледно-голубое, словно линялая тряпка; людской гомон, смешки, возгласы удивления и ликования мешались со змеиным шипением, растворялись в разноголосье наречий, брани и песнях, воплях уличных зазывал и торговцев.
Ни один человек не мог сказать противное воле весталки, но те, что стояли в отдалении, глухо роптали, бросая косые взгляды на предателя. Эмилия отступила назад, инстинктивно стремясь отделить белое незапятнанное одеяние от дорожной пыли и покрытого мелкими каплями пота, изможденного лица спасенного ею центуриона, но сей же час устыдилась собственного жеста, закусила губу, хмурясь и бросая гневные взгляды в гудящую толпу.
- Помогите ему, - приказала она стражникам.
Те послушались, живо, с облегчением, словно сторожевые псы, повинующиеся команде, пленника рывком поставили на ноги, поддерживая локтями, чтобы не упал.
- Пора возвращаться, госпожа, - ликтор презрительно сощурился, разглядывая спасенного от грязной макушки до сбитых в кровь пальцев на ногах, - он сам найдет путь из города.
- Мы проводим его, - сказала она.
Сказала едва слышно, на выдохе.
- Госпожа… - лицо стражника выразило отчетливое недоумение, он не удержался и бросил короткий упреждающий взгляд на хозяйку, - этого не нужно…
- Если мы оставим его одного, толпа забьет его камнями, не успеет он выйти через Эсквилинские ворота за крепостную стену, - раздосадовано молвила жрица, злясь на то, что вольноотпущенный осмелился ей возразить, но не желая делать зевак свидетелями своего гнева.
- Пойти через Субуру, - растерянно пробормотал ликтор, терзая свободной рукой пояс, - вы навлечете на себя гнев понтифика, госпожа.
Эмилия уже не слушала, приняв решение, она не собиралась отступать, призвала жестом одного из разносчиков снеди, тот подошел, склонив голову с редкими черными прядями засаленных волос, через которые просвечивала красная шелушащаяся кожа, демонстрируя обычный товар - сушеные фиги и финики, ломти окропленного росой соленого козьего сыра и пшеничные лепешки. Торговец поймал пару медяков, брошенных ликтором, на лету, как собака ошметок требухи, благодарно осклабился. Лепешки оказались еще теплыми, клейкими, от них исходил печной жар, с запахом велабрского дыма, что получался лишь от сожжения можжевеловых веток, дева передала их ликтору, взяла в руки кувшин с водой, разбавленной виноградным уксусом, и протянула приговоренному.
- Пей, - и уже совсем тихо, так, чтобы слышал лишь опальный центурион, - у тебя есть родня в городе, место, где ты можешь укрыться… на время?

0

7

Тяжелым взглядом обвел Мариус собрание: не к таким врагам привык он, не от злого, осуждающего слова мечтал погибнуть, а от меча. Легко и приятно вести за собой центурию, первым храбрецом бросаясь в сраженье, своим примером укрепляя ослабшие сердца, но трудно идти в одиночку против толпы, заскучавшей без гладиаторов и мимов. И эту помощь весталки должен был принять центурион, смирив гордость. И от простой еды, ставшей настоящим угощеньем, отказываться, когда силы на исходе, было бы неверным: волчица вскормила Ромула и Рема.
Сдержав дрожь, он протянул руку к поданному кувшину с водой, хотел было припасть к горлышку, утолить мучительную жажду, но остановился, дабы сначала изъявить свое почтение.
- Благодарствую, благословенная дева, – проговорил Мариус, пытаясь смягчить хриплый голос и глядя на казавшуюся черной воду в сосуде. Лишь после этого он позволил себе с достоинством, не выказывая жадности, сделать несколько глотков.
Поступки давались проще, чем слова. Ораторским премудростям центурион обучен не был, обходился с солдатами грубым просторечным слогом, читал неторопливо, в школе же часто получал от учителя за нерадивость. Куда нужнее были знания, привитые жизнью и войною, но среди знатных горожан, умевших обсмеять за неизящно севшую тогу, его физические таланты были не в почете.
- У меня есть родич, арендатор инсулы, что в семи домах по левую руку от жилища Филетия, но дурную славу на него не хочу навлекать. Народ Рима гонит меня прочь, и я надолго не задержусь.
От мысли о ссылке вновь стало кисло, как от неразбавленного уксуса: не ждут его и в провинции, нет хижины, в которой бы занятая шерстью супруга с ласковым нетерпением поглядывала на улицу.
- Что встали? Расступись! Госпожа идет через Субуру! – зло объявил ликтор, с силою сжимая купленные лепешки. – Госпожа, велите…
Стоило жрице отвернуться, как ликтор, улучив момент, как псу бросил лепешки на землю. Центурион быстро, украдкой наклонился, поднимая угощенье с мостовой: в тесто, во вмятины от пальцев, тонкими полосами въелась грязь. Чувствовал Мариус, что не таким полагается быть прощанию с родными пенатами, что судьба ему еще вернуться в Город: назавтра назначена казнь собрата по оружию, последнего из пригнанных с пунийских земель.

0

8

Он пил осторожно, словно боясь пролить, или показаться слишком грубым, неотесанным, несколько капель стекли по стенке кувшина, упали на мостовую, прибивая пыль свинцовыми кляксами.
Эмилия подняла глаза, гудящая толпа умолкла. Те, что стояли ближе, опускали головы, являя взору весталки покорность и плешивые макушки, стражники переминались с ноги на ногу.
- Освободите дорогу, - тихо сказала весталка, но в напряженной тишине голос был услышан, зеваки расступились, образуя живой коридор. Ликтор едва уловимым движением челюсти указал центуриону держаться чуть позади. Лицо стража потемнело от гнева, но промолчал.
Процессия, сопровождаемая глухим рокотом потревоженного человеческого улья, двинулась вперед, пчелы не жалили, следя настороженными взглядами за носилками и преступником, едва волочившим сбитые в кровь ноги по каменной мостовой.
Прошли стекающий вниз Аргилет, шумный, с налетом красной глины, обувные мастерские, многочисленные лавочки; торговцы оживлялись, завидев носилки в сопровождении ликтора и еще одного, крупного, словно больного, с бледным лицом, изумленно застывали, морща лбы, и в один миг заговаривали вновь, словно по команде, как только носилки миновали последний дом. Торговый Аргилет вливался серебристым ручьем в мутную Субуру, долину меж Опием и южным склоном Виминала. На склоне густо росли пинии, воздух был чище, тут располагалось жилище претора, Публия Коркула, далее каменные дома сменялись кирпичными и известняковыми, продолжаясь деревянными постройками, инсулами, их многоцветье делало строения из необожженного кирпича похожими на ласточкины гнезда, прилепившиеся к скале.
Если спуститься к Эквилинским воротам, и дома, и публика становились проще и грязнее, тут и там мелькали раскрашенные лица продажных женщин, ноздри забивал запах отбросов и нечистот, но путь завершился раньше, у подножия Циспия.
Ликтор, завидев мелькнувшего меж крашеных колонн атрия мальчишку, позвал, маня пальцем; Эмилия вышла, становясь перед спасенным.
- Отдохнешь несколько дней, потом сможешь тихо покинуть Город, - мягкий девичий голос дрогнул, обозначая первые ростки сомнения, - претор будет поставлен в известность о твоем освобождении.
Она пошевелилась – порыв ветра смахнул с подвижного лица белое, открывая розовые от жары скулы и темные глаза.
В каменном проеме, щурясь на солнечный свет, появился всклокоченный хозяин, замер, сонно таращась на кипящего от ярости ликтора и носилки весталки, забормотал что-то подобострастное, еще не понимая цели визита.
Эмилия молчала, но не отошла, не сводя задумчивого взгляда с лица центуриона.
- Как тебя зовут? – спросила вдруг, одними губами, - я буду молиться богам, чтобы даровали тебе покой и волю.

0

9

Наскоро подкрепившись и впервые за долгое время имея возможность свободно расправить плечи, не гнуть более шею и спину, Мариус несколько повеселел, оказавшись с воды пьянее, чем с вина. Даже трудная дорога в пыли и грязи к дому, где быть ему нежеланным, опасным гостем, стала наслаждением: тяжелой шуткой отвечая на издевки провожающих и осмелев на подступах к Субуре, центурион не стал спускать тычки локтями и задиристо отталкивал особо надоедливых. С радостью ощущая приливающую силу во всем теле, что было изнурено лишениями и болями в старых ранах, но не было подточено постыдными болезнями, Мариус успел условиться с особо рьяными обидчиками о кулачном бое. Жизнь вновь стала понятной: успокоившись в драке, он станет рассказывать каждому, бахвалясь, о чуде помилования, а потом постучится в дверь с начертанным именем ночной красавицы и забудется в блаженстве до утра. И другая дикая мысль успела мелькнуть в уме центуриона: возможно, и претор проникнется торжественностью события и ссудит небольшое жалование.
Заметив улыбку бывшего осужденного, один из порядком уставших стражников пообещал выбить ему зубы. Кто-то из провожающих возмутился, толпа вознегодовала, явственно ощутилось напряжение: не плети, но только огонь мог укротить местный сброд. Ускользая от драки, Мариус старался шагать ближе к носилкам весталки, закрывавшим солнце.
И, прежде чем сообразить отвести взгляд от вновь спустившейся к нему девы, чье лоно было нетронуто, он с радостью и восторгом выслушал ее обращение. В чистых чертах жрицы заключалась добродетель истинных дочерей Рима.
Вслед за растерянным родичем выскочила его жена, приходившаяся осужденному сестрой, а за ней – тройка малышей, с любопытством разглядывающих процессию. Признав брата в окружении стражи и зевак, женщина подняла шум и запричитала в голос. Перепуганный поведением матери, захныкал самый младший из детей, коему едва миновал год; его плач подхватили и остальные. Но центурион, как зачарованный, слышал лишь тихий голос весталки.
- Назвали меня Мариусом, госпожа, но я осрамил имя своего отца, – заговорил он с волнением, поднеся руку к груди и сжимая рубаху так, будто желал вырвать сердце. – Вы же останетесь ославлены в летах, благодаря вашим деяниям. Вами оказана великая милость, а теперь спешите вернуться к священному очагу Весты. Не место здесь госпоже.
С поклоном он быстро попятился назад, скрываясь в толпе и меж домов, озираясь по сторонам, не понимая своей дерзости, но досадуя, что здешние нечистоты оскорбляли нежную природу спасительницы его тела и души.

0

10

Спустя несколько дней.

***

Ночь дышала прохладой, щедро отдавая то, что скрадывал опаленный солнцем день; густыми, пряными нотами вплетались в тишину ароматы ирисов и лилий, шелесты и шорохи масличного сада, лунный диск таращился с черного неба, серебристым краем цепляя кирпичный остов дома, где жила Эмилия.
Она покинула Храм вечером, и не осталась в Доме весталок, объяснив свой поступок желанием навестить родных и испросив у понтифика позволения ночевать у себя, в сопровождение взяла лишь старую гречанку Евклию и юную Савию. Встреча с семьей принесла радость, но не покой, возвращались засветло, до сумерек, рабы лавировали в плотном людском потоке, минуя гудящий Форум, где по вечерам у Юлиевой базилики собирались игроки в кости и гадалки, носилки жрицы Весты встречали с неизменным почтением, расступались, не дожидаясь хриплого окрика ликтора. Эмилия молча смотрела на людской муравейник из-за занавесок, слушала гул голосов и шарканье кожаных подошв, до самого дома, у южного склона Палатина, в тени небольшой буковой рощицы, что позволяла сохранять прохладу в жаркие дни.
Дом встретил хозяйку сумрачной пустотой, служанки засуетились, прибираясь и подготавливая спальню.
Мутное беспокойство снедало ее, точило изнутри, искало выход, девушка меланхолично обрывала лепестки с розового куста, что высадили в мраморном вазоне меж двух колонн атриума, облицованных зеленоватым коринфским мрамором, пока Евклия, по привычке бормоча немудреные песни, пряла тонкую козью шерсть. Эмилия взялась за веретено, отполированное сотнями прикосновений, но оно все норовило выскользнуть из рук; стремительно темнело, чадили факелы.
Оставив служанок в атриуме, весталка проследовала в комнату, где стояла лишь дубовая кровать и кованый сундук, высокое окно выходило в масличный сад, с рыжей терракотовой плиткой и мраморным фонтаном. У самого окна росла черешня, редкое в Городе дерево, саженец везли из Помпеи, первый год оно плодоносило. Эмилия стянула с голову инфулу, небрежно бросив на сундук, потянулась к деревцу рукой – пальцы тронули ветку, ягоды в свете луны сияли бордовым глянцем; она наклонилась из окна, поставляя лицо свету, и попыталась поймать ягоду губами – эта игра развлекла ее ненадолго, легкий шорох заставил вздрогнуть.
- Кто здесь? – шепот в ночи казался громким, от неожиданности гулко стукнуло сердце, и замерло где-то у горла, - отвечайте, я позову слуг.

0

11

Мариус пробуждался рано поутру, когда первые лучи солнца проникали сквозь едва прикрытые деревянные ставни, которым никогда было не сойтись вплотную, и инсула наполнялась голосами просыпающихся семей. Комнату родичи выделили ему под самой черепицей, и в этой узкой утробе, провонявшей капустным запахом, он с трудом мог выпрямиться в полный рост. Мала была и колченогая кровать, на которую бросили тюфяк, набитый соломой и клопами: сон под крышей оказался большим мучением, чем ночевка под открытым небом в лагере. Центурион не без тоски вспоминал о военной службе.
Несмотря на молчаливое недовольство мужа, сестра звала Мариуса садиться к столу, угощала обедом и дрянным этрусским вином. Обхождение центурион принимал с благодарностью, но томился. Деловой люд быстро потерял интерес к его истории, и вокруг остались лишь алчные до выпивки и развлечений проходимцы, да и те, прознав, что спасенному даровали жизнь, но не состояние, недовольно цедили остроты или подбивали на бесчестные деяния, на которые только способен здоровый сильный мужчина. Мариус слушал их снисходительно, отказывая без чувства, дабы не вызвать лишнего гнева, но внутренне содрогался от самой мысли, что жрица Весты будет молиться за преступника. Оборванцы подняли его на смех, когда раз он пробовал было передать образ чистой девы, более жестами, чем словами, за неумением пользоваться описательными выражениями, и все разговоры о ней центурион впредь решил пресекать. Но жгучее любопытство не давало ему покоя, и он занялся расспросами, обратившись к первым сплетникам города с торговых рядов, у одного из которых, как не мог забыть Мариус, весталка делала дорогую покупку.
Ему думалось, что с именем на устах он обретет покой, но, гонимый странным желанием и вынужденной праздностью, центурион на почтительном расстоянии остановился у Дома весталок, и от одного из отпущенников вызнал, что госпожа Эмилия гостит у родственников. Весть была воспринята с радостью: Мариус рассудил, что можно побродить в окрестностях частной виллы, не оскорбив девственной природы жрицы, в то время как подходить к Храму негоже. Прежде же чем идти к претору и быть наверняка изгнанным из Рима, захотел он проститься со своей случайной благодетельницей и это намерение схоронил ото всех в сердце.
Три дня в городской толчее было выдержать труднее, чем три года осады; Мариус осунулся лицом и помрачнел в ожидании стражников, что явятся и уведут его на суд. Свояк расстарался узнать и засвидетельствовать, что имущество его уже распродано. Надо было уходить добровольно, пока оставалась возможность, и радоваться, что Священный Город забыл о нем.
На четвертую ночь Мариус не спал. Избегая триумвиров, он добрался до южного склона Палатина. В старой, посеревшей тунике, со смиренным видом, его можно было принять за раба. Хитростью центурион проник в сад, прогулялся меж деревьев, радующих своих свежестью после пыльных улиц, и присел в сени одного из них, ожидая, когда кровь успокоится. Поочередно обращаясь к каждому из окон, он мысленно вознес краткую хвалу весталке и вдруг обмер, когда вблизи показался девичий лик. От чистой красоты теплом залило грудь, Мариус поспешил отвести взгляд, выпрямился, высоко вскинул левую руку и, кашлянув, поклонился:
- Не губите, госпожа. Однажды Вы меня миловали. Не искушаю судьбу, но без злого умысла явился пред Вами: преданному рабу Вашему, отпустите великую жалость с души.

0

12

Тень качнулась ей навстречу, вскинула руку в приветствии – и Эмилия в неровном свете луны узнала спасенного ею центуриона.
- Мариус…
Колкий испуг, сметенный теплым порывом ветра, прошел, но беспокойство осталось. Она наклонилась вперед, всматриваясь в лицо приблизившегося мужчины – косые тени от деревьев скрывали его в густо-синей темноте, серебристый лунный свет обтекал массивную фигуру воина. Девушка потянулась к нему открытой ладонью, прислонила пальцы к жестким губам, предваряя готовые сорваться слова, покачнулась, удерживаясь свободной рукой за деревянные ставни. Сама мысль о том, чтобы прийти сюда, была кощунственна, сколь не велика была благодарность спасенного, однако не о святотатстве и гневе богов подумала весталка, лишь просочился, протек невидимой змейкой в грудь липкий страх, что мужчину увидят слуги, и невинный в своем откровении порыв центуриона сочтут неправедным.
- Так салютуют императору идущие на смерть гладиаторы… - прошептала она тихо, шепот мешался с шелестом листов на деревьях, - боги явили свою милость, позволив мне спасти тебя, зачем ты пришел, разве не знаешь, какой опасности подвергаешь себя, центурион? Молчи!
Служанки остались в атриуме, там же, на постеленных на каменные лавки тюфяках, они проводили ночь, оберегая покой хозяйки. Дом был пуст, особенной, гулкой пустотой, оттого казалось, что каждое слово, что скатывалась с девичьих губ, падало вниз подобно капле воды, стекающей по желобу в каменный имплювий, возвращаясь многократно усиленным эхом.
Опасаясь быть услышанной, жрица закусила губу и умолкла, настороженно прислушиваясь к звенящей тишине.
Где-то вдалеке прокричала ночная птица, потрескивали цикады, ночь вплетала терпкие ирисовые ноты в прохладу сада, трава под ногами центуриона блестела брызгами росы. Эмилия пошевелилась и отняла руку:
- Поклянись мне, Мариус, что уйдешь тот час же и покинешь Город, дабы не подвергать опасности себя и сомнениям – чистоту служения Весте. Ее милостью ты жив и говоришь со мной нынче. Веста мудра и справедлива, избирая того, кто окажется на пути весталки, боги не ошибаются!

0

13

Мариус вздрогнул, когда нежные девичьи пальцы повелительно коснулись его губ; от запястий исходил тонкий аромат благовоний, что особенно сладко раскрывается на коже в ночную пору. Но тщеславная радость узнавания, ибо не каждого вольноотпущенника патрон знает по имени, сменилась чувством иным, и центурион побледнел. Вновь отвел он потемневший взгляд, но в этот раз чтобы скрыть неудовольствие. Женщина велела ему – свободному человеку, солдату, мужчине – молчать; не была она, как обыкновенно, падшей или насилуемой; и в ее власти было превратить его в камень. Не как невинного ребенка, но уже как женщину слушал он весталку Эмилию: как все женщины маслит она плоть, завлекая мягкостью кожи; складки ткани не скрывают в сиянии луны чувственных очертаний тела.
В речи жрицы насторожили требовательные интонации, и Мариус поддался искушению сомнения: Веста ли молвит этими сладострастными устами, Веста ли хранит это взрослое дитя от телесных наслаждений, Веста ли гонит теперь его прочь. С отличными намерениями явился центурион в саду благородного патриция, но теперь вкусом, что кислее незрелых плодов, отдавала ему встреча. Направляемый марсовой дланью, Мариус привык силою рвать неразрешимое и брать недоступное. Могло ли одно прикосновение остановить необузданный норов?
- Госпожа, – центурион молвил тихо, как было указано, но тотчас упрямо вскинулся: – спася от одной немилости, бросаете на произвол другой, ведь нет ничего страшнее гражданину лишиться своего дома и родины. Но и это с легкостью перенес бы изгнанник, не будь он снедаем признательностью. Как Вы служите почтенной Весте, так он желал бы служить Вам, – протянув руку, Мариус сорвал две ягоды черешни, сросшиеся у черенка, и бросил их на окно, – и приносить жертвы к Вашим ногам, прославляя. И если бы кто из лектикариев занемог, заменил бы его плечом.
С трудом признавал он томящее сердце величие хрупкой девы, тяжело давались слова, но было в них и некое эллинское коварство, в коем римлянин не признался бы, убоясь гнева Юпитера.

0

14

Ягоды, брошенные центурионом, упали на пол с тихим стуком.
Скулы девственницы загорелись рассветно-розовым.
- Опасные речи ты говоришь, Мариус, слова твои, что расплавленный воск, услаждают слух, затопляют рассудок, - едва слышно прошептала весталка, наклоняясь ближе, - возможно ли жрице Весты помыслить себя достойной жертв и панегириков спасенного одним повелением бессмертной богини, но не желанием людским? Разве не явилась я всего лишь орудием, орудием справедливости в ее руках? Славь Весту, приноси жертвы богам, и забудь о том, что говорил! Ты свободный человек ныне, не раб, негоже вольному помышлять об участи лектикария!
Эмиля вздохнуло коротко и замолчала, прислушиваясь к потревоженной ночной тишине. Не заметила она, как скрылась за серыми рваными облаками полная луна, зашелестели по листьям крупные дождевые капли. Завозились служанки в атрии, укутываясь плотнее в шерстяные одеяла, заговорили, затем разговор сменился невнятным бормотанием, и все стихло, лишь шум дождя по траве и рыжей терракоте дворика заглушал тихий шепот весталки. Частыми каплями стекала вода по желобу в имплювий, в унисон со стуком сердца о ребра.
Все верно сказала она центуриону, отчего же так сладко щемило в груди от звуков голоса и посул его? Отчего сама мысль о том, что она могла бы видеть Мариуса снова, при свете дня, у ног своих, вызывала смутное томление, опаляла горячим лицо?
- Покоя я желала тебе, центурион, о покое и воле просила богов, поддерживая священное пламя, находила в том предназначение свое. Зачем ты смущаешь меня славословиями и обещаниями, какие слышать я не имею права?
Весталка напряженными глазами смотрела на него, ожидая ответа, не замечая, как стекает по лицу и волосам дождевая вода, пропитывается влагой белая полотняная туника.

0

15

Вязкую, мучительную борьбу с собою вел центурион: обычай предков запрещал из тщеславия желать весталку, но глаза не могли обмануть плоть, в оконном вырезе виделся ему образ дикой, грациозной Дианы, что подманивает лань с целью нанести точный удар кинжалом. Или он встречал сей лунный лик на карфагенских плитах?
- И консулу не зазорно испросить совета жрицы Весты – стыдиться ли простому человеку чести оказать ей услугу? Той, что ни словом, ни взором не обласкана и богами хранима. Но если госпожа велит забыть, то пусть она прикажет и вырвать горячее сердце, тогда лишь обрету покой, который сравним с отдыхом после долгой битвы.
Чем было его присутствие в саду патриция, как не той попыткой осадить укрепленную цитадель, что в итоге была сожжена? Сравнение заставило вновь содрогнуться, ибо не мог солдат желать Риму участи пунийского города; укоризненные речи весталки, горьким медом льющиеся из уст в уста, холодили его теплой ночью. В каждый миг боги могли покарать его за дерзновенное поведение: Мариус ждал, что молния прошьет его насквозь, разверзнется земля или невидимая рука сдавит горло. Однако дождевые капли отсчитывали время, и ничего не происходило.
- Покину город с дневной толчеей. Будет ли госпожа завтра проходить по улицам, пересекать Форум? Чтобы в последний раз проводить ее лектику признательным взглядом.
Расскажи он своим товарищам, что робеет перед женщиной да еще и незамужней, его бы засмеяли. И сам Мариус был недоволен собой, понимая, что дерзость скрывает робость. Кожа на скулах центуриона розовела, когда он скользил взглядом по фигуре девы, по ее одеянию, что намокало и становилось прозрачным. Ночной фиалкой распускалась весталка Эмилия.
И, прежде чем уйти, центурион стянул с плеч свой плащ и уложил его на окно, глухо добавив:
- Укройтесь, госпожа.

0

16

Он ушел. Эмилия проводила взглядом скрывшуюся за густым кустарником тень, кутаясь в плащ. Ткань была теплой и влажной, казалось, тонкая шерсть впитала частичку его тепла. Весталка дрогнула, сминая ткань белыми пальцами, отдаваясь странной, обволакивающей ласке чужого одеяния, вдыхая его запах. По развившимся волосам, по лицу стекала вода, она сидела у окна, задумчивыми глазами всматриваясь в темноту.
Взгляд застыл, замер в одной точке, тихий и отрешенный, как у человека, который смотрит внутрь себя.

***
Заснула жрица только под утро, когда лучи солнца, прокравшись во внутренний дворик через густые кроны олив, неровными пятнами играли на рыжей терракоте и путались в струях фонтана. Плащ, высушенный и аккуратно сложенный, она спрятала на самое дно тяжелого кованого сундука, прикрыв беленым полотном и отрезами шелка. Долго не могла уснуть, металась на разобранной постели, вспоминая разговор с Мариусом, голос его, светлые глаза, затылок с коротко стрижеными волосами и крепкую шею. Вспоминала незагорелую полоску кожи у корней волос, почему-то от мыслей тех сладко щемило сердце, ухало вниз, в черный колодец; она вздрагивала, пробуждаясь от смутных видений, снова ворочалась, шепча короткие молитвы, пока не погрузилась в беспокойный сон, прерываемый вздохами и бессвязным шепотом.

Служанки проснулись на рассвете, суетились, разводя огонь в атриуме и подготавливая завтрак, перед тем, как отправиться в Храм. Пожилая гречанка Евклия, с темным, сморщенным, словно финик, лицом, пришла разбудить госпожу, помогала собираться - заплетала темные волосы в косы, придирчиво оглядывала стройную фигуру, разглаживая складки на белом платье.
- Евклия... – весталка вынырнула из-под руки служанки, - ты ведь замужем была?
- Была, госпожа, - старая эллинка заулыбалась щербатым ртом, - давно это было, я, почитай, не вспомню.
- Скажи, каково это – быть с мужчиной?
- Нужно ли вам знать, госпожа? – изумленно вскинулась Евклия, но выцветшие глаза наполнились влагой, взгляд заблестел поневоле, - и говорить об этом не принято, да и мне, глупой старухе, не след вздыхать о прошедшем... но что может сравниться с силой мужской любви, и жаждой обладания, и желанием отдаваться? Что может... – запнулась женщина, бросила задумчивый взгляд на юную жрицу, забормотала извинения, расправляя узловатыми коричневыми пальцами спутанные пряди.
- Продолжай!..
- Я все сказала, госпожа, - неохотно выдавила гречанка, - зря я разговор затеяла, негоже мне говорить, а вам слушать, верно, помните, что было семь лет назад с Циннией.
Она замолчала и не произнесла более ни слова, скупыми жестами приведя в порядок белую инфулу. После завтрака отправились в обратный путь, по Священной дороге поднимаясь к Форуму. Эмилия тоже молчала, спрятавшись за занавесками, молчала, пряча беспокойство, ожидание пело внутри натянутой струной; дышала коротко, жадно всматривалась из-за занавесей в лица прохожих, ища в них то, знакомое лицо, искала и боялась увидеть.

0

17

Разбередило чувства посещение сада. Мариус ринулся в злачные закоулки Субуры, в один из самых грязных и дешевых публичных домов, но последних сбережений хватило только на женщину с дряблой кожей и кривыми зубами. В ее объятьях он не мог найти покоя и в отчаянии выкрикнул, уходя: «Ты порочная женщина!». Проститутка долго хрипло хохотала вслед.
Слоняясь неприкаянно по неосвещенным улицам, нетронутым нежной луной, Мариус завел знакомство с теми, на кого свободный человек не обратил бы внимания ясным днем. Пили кислое вино, много вина, закусывали луком, от которого щипало губы, а потом пошли разбойничать, вооружив центуриона коротким мечом. Острие горячечно, мятежно пело гимн богине непорочности. Ограбили двоих, но жертвы были немногим богаче нападавших, так что их трупы даже не удосужились оттащить к Тибру, а скудные трофеи тут же пропили в ближайшей таверне.
Мариус очнулся на полу от удара ногой в живот, когда на рассвете хозяин заведения будил залежавшихся посетителей, размял затекшую от сна в неудобной позе шею и спешно вышел, не глядя на ночных собратьев. Добредя до инсулы, где жили родичи, он ввалился в квартиру на нижнем этаже, единственную, в которой имелся водопровод. Обмыв лицо и ноги, центурион вызвал сестру и выпросил у нее десять сестерций. Женщина залилась слезами и бранью, стыдя попрошайку, но не в силах отказать по родственному чувству. Получив нужную сумму, Мариус поклонился и обещал, что живым сестра его более не увидит.
Не останавливаясь, чтобы перекусить, он целенаправленно шел к Форуму, куда уже стягивался народ. Из головы никак не шел совет одного из пропойц. Не был ли он нашептан фурией в предрассветном угаре? Выбрав из толпы оборванцев пару мальчишек, Мариус подкупил их и принялся ждать.
Когда на главной дороге показалась лектика весталки, сердце центуриона забилось сильнее, и он сделал жест рукою. По условному сигналу двое мальчишек кинули по острому камню в спину лектикария и бросились врассыпную. От неожиданности раб оступился, и носилки ухнули вниз, подхваченные и выровненные лишь у самой земли. Толпа загудела. Пользуясь неразберихой, Мариус нырнул под занавеси лектики. Плечом центурион задел другого лектикария, который смолчал, но самые глазастые из толчеи заголосили: «Эй! Мужчина, там мужчина! Святотатец!».
Запрыгнув на носилки в спешке бега и преступления, центурион навалился на жрицу Весты и застыл над нею на согнутых руках. Сквозь ткань коснувшись бедром бедра невинной девы, он обмер от страха и восторга, глаза его были глазами прозревшего слепца. «Божественная! Позволь умереть в твоих ногах! Позволь умереть!», – шевелил горячими, пересохшими губами Мариус в беззвучной мольбе.
- Госпожа! Вы в порядке? – встревожено выкрикнул ликтор у самой занавески, не решаясь без позволения заглянуть внутрь.

0

18

- Мариус... Что же ты делаешь?!.. Ты уйти обещал! – коротко охнула Эмилия, едва ли успев понять произошедшее, она ударилась плечом о жердь лектики, но боли не почувствовала. Расширив глаза, смотрела на центуриона у ног ее, сердце застучало под горлом часто-часто, перехватило дыхание, жаром плеснуло в лицо. В том месте, где он касался ее разгоряченным телом, казалось, огнем опалило кожу сквозь белое полотно туники, весталка сдержала озноб; занавеси распахнулись, рука пришедшего в себя ликтора схватила дерзновенного за плечо:
- Как посмел ты, пес безродный!..
Пара рук с силой швырнула мужчину на пыльные камни, ощетинилась фасция, над головой плебея, посмевшего коснуться жрицы, тускло блеснуло лезвие, оставляя розовую полосу на коже. Толпа заворчала, словно стая гиен, требуя крови, алчными взглядами пригвоздив к земле виновного в святотатстве.
- Отпусти его! – властный голос холодной каплей упал на раскаленные камни, - этот человек ни в чем не виновен, лишь в том, что, убоявшись, что я расшибусь от падения, бросился убедиться, что со мной все в порядке. И не удержался на ногах, споткнувшись о булыжник.
Спокойное лицо весталки показалась меж белыми занавесками – темные глаза, нахмуренные брови, губы, сурово сжатые. Ликтор повиновался, ворча, словно голодный пес, которого хозяин лишил долгожданной кости, пальцы разжались:
- Пошел прочь, - зло толкнул коленом в согнутую спину.
Лектикарии спешно подняли носилки, ожидая знака жрицы, но Эмилия медлила, не сводя глаз с загорелой шеи, с проступившей на ней алой царапиной.
- Пора, госпожа, - неслышно прошелестела подошедшая красавица Савия, за ней согбенной тенью маячила старая гречанка.
- Да… пора, - выдохнула она, оборачиваясь, служанки помогли ей забраться в лектику; гордо подняв голову, не дрогнув лицом, покинула весталка Форум. И, лишь только задернули заботливые руки женщин занавески, без сил откинулась на подушки, смежила веки, пряча закипающие в глазах слезы.

0

19

Не иначе как дочерью Юпитера являлась хранительница очага и величия Рима: кожа весталки была горяча, словно кровь из сердца вулкана, дыхание сухое, как нездешний ветер, а глаза сверкали углями. Больно обжегся Мариус.
Ликтор, которому в иной раз он играючи свернул бы шею, без усилий вытащил несопротивляющегося из лектики и бросил оземь. Скользнув по камням, центурион в кровь разодрал бедро и локоть, вскинул руку, защищаясь от очередного удара, и сдавленно охнул, когда прутья рассекли поперек ладонь, плечо и шею. Низко понурив голову, Мариус застыл. В очередной раз повинуясь воле жрицы, чувствовал он, как звериное ворчание толпы отзывается в нем. Тяжела была нанесенная обида.
Когда процессия двинулась далее к Храму, он не пошевелился. И что-то зловещее было в согбенной его фигуре, так что суеверную толпу объяло беспокойство: полагалось растерзать святотатца, посягнувшего на чистую деву, но лишь несколько неуверенно брошенных камней просвистело над головою центуриона, за убийство невинного свободного гражданина можно было поплатиться собственною свободой и жизнью.
Сплюнув пылью и песком, высморкавшись и обтерев сочившуюся из ладони кровь о край туники, Мариус поднялся и хрипло, с угрозой проговорил: «Разойдитесь, иду я к претору». Кучка любопытствующих проводила его к дому Публия Коркула.
Великий понтифик возлежал за обедом и разрешил пустить посетителя в вымощенный туфом атриум только после трапезы. Мариус, изнеможенный жарой и голодом, поклонился патрицию, чье лицо еще лоснилось от довольства и жирного мяса, и начал рассказывать свою историю. Чем больше он говорил, тем уверенней становился, голос набирал силу, словно вновь он командовал манипулой. Претор же темнел на глазах от страшных, обличительных слов простолюдина. Говорил центурион, что возжелала его весталка, соблазняла телом и ласковым обхождением, звала в ночи и днем, не стыдясь народа и гнева богов. Держался он спокойно.
Публий Коркул с задумчивым презрением оглядел ораторствующего: с трудом мог он поверить, чтобы девушка благородного рода позарилась на грубого мужлана, но отдавал должное и физической мощи солдата, литым мускулам, подтянутости тела, мужественности лица. Времена менялись, все труднее весталкам давалось хранить целомудрие. Понтифик хмурился и заставлял повторять рассказ. Наконец, приказал он схватить центуриона, всыпать ему двадцать плетей и бросить в тюрьму до выяснения дела, пообещав Мариусу смерть при любом исходе.
Из недавно отстроенной регии Публия Коркула перенесли к Дому весталок. Выбравшись из лектики, он велел позвать весталку Эмилию.
- Весталка Эмилия обвиняется в прелюбодеянии! – голос понтифика клокотал. Торжественная весть облетела весь Форум.

0

20

Высохли непролитые слезы, пока сидела она в комнате, что предназначалась для краткого отдыха жриц, следящих за неугасимым огнем Весты, высохли, так и не излившись, выжгла их разгорающаяся страсть, отпечаталась на скулах яркими пятнами.
К священному огню весталка спустилась покойная, и тени задумчивости не мелькало на чистом белом лице. Тихо сидела у огня, подбрасывая щепки, лишь редкие прерывистые вздохи да печаль, глубоко в уголках темных глазах запрятанная, выдавали тщательно скрываемое волнение.
Окрик Великого понтифика громом небесным разнесся под сводами храма, испуганно жались по углам слуги, шепча о недобром предзнаменовании, весть разнеслась по улицам Рима скорее пожара, заволновался, загудел людской муравейник.
Привели Эмилию, гордо стояла она, не опуская головы, глядя в багровое от гнева лицо понтифика ясным взглядом.
- Кто обвиняет меня в прелюбодеянии? Что вменяется в вину мне и кто был свидетелем сего преступления?

0

21

Публий Коркул пользовался заслуженным уважением римских граждан за свой ум и проницательность. Триумфатор, человек благородный во многих отношениях, славный муж, помимо прочего обладал великий понтифик и выдающимися ораторскими способностями. Понимал он, что нужным словом может убедить толпу в невиновности жрицы, клеветным наговором казался ему рассказ бывшего центуриона. Неуверенность и отцовское чувство сжали его сердце, когда вышла на порог дева с ясным лицом. Но более всего чтил Публий Коркул римские законы и не мог допустить, чтобы даже легкая тень легла у ног Юстиции. Потому и свое сомнение принял он за доказательство вины.
- Здравствуй, сестра Циннии! – приветствовал девушку понтифик, гневясь. – Не отвели боги от великого позора, страшный день настал для Рима! Знал тебя, госпожа, еще Аматой, играющей в куклы, но сейчас вижу печать разврата на твоем лице: не убоялась ты гнева Весты, не подумала о судьбе города, не пожалела седин отца своего! Горе тебе, весь римский народ стал свидетелем твоего падения, когда для утех любовных посмотрела ты на осужденного! Данную тебе власть использовала, оскорбляя обычай и закон предков! Горе всем нам, госпожа, стыд и позор!
На миг прикрыл ладонью лицо Публий Коркул, собираясь с силами перед вынесением приговора.
- Любовник твой брошен в тюрьму, ждет его угощение ивовыми прутьями и в этот раз не уйти ему от справедливости. За тобой же, согласно традиции, поутру прибудет лектика, – понтифик почувствовал себя постаревшим на многие года и, поправив складки тоги, добавил тише и спокойнее: – Можешь отправиться домой и проститься с семьею.
Не желал слушать оправданий Публий Коркул, потому повернулся спиной к весталке Эмилии и забрался на носилки. Он ощущал сильную усталость и страх перед завтрашнем днем, когда весь Рим наполнится плачем.

0

22

Оглушенная, она стояла под мраморными сводами, с каждой новой каплей уходящего времени осознавая случившееся, кожей чувствуя испуганные взгляды свидетелей разговора; тот, кто слышал, застыл в священном ужасе, шепотом предсказывая беды, что обрушатся на Рим по вине весталки. Эмилия пошевелилась, задрожала, покачнулась вслед носилкам Публия Коркула, еще не веря в свершившийся приговор:
- Я не виновата, - разлепила посеревшие губы, - нет свидетелей, подтвердивших инцест, нет...
- Говорят, что твой любовник сам пришел и признался во всем Великому понтифику, - старшая жрица подошла ближе - глаза в щелки, взглядом испепелить готова.
- Сам?.. – весталка затрясла головой, не понимая, - сам?!
В груди заныло, перехватило дыхание, словно от удара. Сам... Спасенный ею от верной смерти центурион оклеветал ее... зачем?
- Это неправда... – прошептала она, едва слышно, губы отказывались повиноваться, - неправда!
- Это нашли в сундуке у нее в спальне, - раздался за спиной ясный голосок. Юная служанка Савия протянула темный мужской плащ из тонкой шерсти, с простой медной пряжкой, – только что нашли, лежал под шелковыми отрезами, еще не просохший с ночи, а ночью дождь шел...
Девушка держала плащ, тот самый, казавшийся живым и теплым ушедшей ночью, на вытянутой руке, как женщина держит мышь или лягушку. На светлом личике застыло выражение брезгливого возмущения. Ткань с тихим шелестом упала под ноги провинившейся жрицы, темным пятном на белое.
- Накликала ты на Город несчастья, Эмилия, завтра Рим с плачем проводит тебя в последний путь, будь готова на рассвете, - повысила голос великая весталка, взметнулись белые одежды, скоро стихли шаги под каменными сводами.
Весталка осталась одна, лишь за колонной коринфского мрамора пряталась Савия, наблюдая за хозяйкой. Эмилия покачнулась и сползла на мраморную плитку, обхватила руками голову, удерживая хриплый крик, прижалась лицом к темной ткани, распластанной на полу, как к живому человеку, и затихла.

0

23

Вся стража Мамертинской тюрьмы собралась посмотреть на необычного преступника, любовника весталки. Настороженно следили мужчины за тихим узником, негромко переговариваясь, и гадали, человек ли он вообще, распознав лик зверя в напряженной спине. Молодой охранник, наблюдающий за пленным солдатом с любопытством и тайным уважением, неловко пошутил, что такого следует держать в бестиарии среди медведей.
И животная тоска мелькнула в глазах поднявшего голову человека, и ожесточились сердца людей, когда он просил сказать о часе рассвета, ибо в камере не были прорублены окна, плотный камень не пропускал света.
«Этот негодяй хочет знать, когда понесут оскверненную деву!» – воскликнул пораженный смотритель и махнул рукою. Удары посыпались на центуриона, и Мариус взревел, забившись в колодках. Плетью выстегнуло глаз, ступни искровились до кости, на спине не было целой полосы кожи. С трудом сипел пленник сломанным носом, грудь его была разбита, осколками зубов распорол он изнутри щеку, соленым вкусом наполнился рот. Несмотря на боль, не прекращал Мариус попыток вывернуться, толкнуть плечом, укусить, пока мучения вконец не лишили его сил, и он замолк в забытьи. Тогда старший из стражников приказал оставить пленника в покое: настоящее наказание ждет его впереди, когда предстанет он на суд толпы римских граждан.
Очнулся центурион от визга крыс, что у его ног дрались за куски мяса, и более Мариус не хотел уснуть. Что-то острое кололо под сердце, но мыслями центурион возвращался к весталке Эмилии: она подарила ему жизнь, он же преподнес ей страдания – как примет она его дар? приняла ли уже, нашла ли упокой на проклятом поле? наступил ли их последний день, или еще прощается жрица со своею семьею? плачет ли, любит ли его?
Видел он, как в ней зарождается чувство чуждое ей и ему. Поборолись они упрямыми характерами, как резвится по весне молодняк, в любовной игре впиваясь зубами в холку. Спасительной, утешающей была память о том, что видел Мариус свое отражение в нежных глазах весталки, вдыхал ее аромат и сберег нетронутой, хотя душила страсть. И когда станут его убивать, он умрет, кровью славя ее имя.

Карфаген должен быть разрушен, чтобы не поселилось более на его земле могучее племя.
Сердце весталки должно быть иссушено, чтобы не возникла более в нем любовь.

0

24

***

Ей позволили проститься с родней, мать тихо плакала, гладила дочь по плечам; отец молчал, уставившись незрячими глазами в оштукатуренную стену. Младшие, еще толком не понимая, что за преступление совершила сестра и за что понесет наказание, испуганно подталкивали друг друга острыми локтями, и начинали завывать в тон материнскому плачу.
Ночь дева провела в запертой комнате в родительском доме, никто из родных не пришел к ней, лишь старая рабыня принесла миску маисовой похлебки и кусок круглой пшеничной лепешки. Хлеб пах домом, теплом; она взяла его, откусила кусочек и разрыдалась, мешая маис со слезами.
Эмилия почти не сомкнула глаз, вспоминала рассказы старших о сестрах, понесших суровое наказание за инцест, вспоминала имена спасенных, доказавших свою невиновность. Горько сжималось сердце от мысли, что уготована ей страшная смерть за то, что она не совершала, но еще горше было иное – поняла весталка, ахнула, задохнулась от осознания слабости своей.
Верно ли утверждала, что невиновна?
Верно, невиновна.
Лжешь. Где мысли твои витали, точно ли о служении Весте думала ты, когда смотрела на него? Точно ли стремилась не прогневать богов, когда искала отражение свое в его глазах, любовалась сильными плечами, бронзовыми руками, томилась от желания почувствовать силу мужских объятий?
Виновна. Желала.
Слезы высохли, темные глаза загорелись упрямством. Смертью карается преступление, смертью искупит она не совершенное, но задуманное прегрешение.
За запертыми ставнями завывал ветер, приближалась гроза, наливалась тревожной духотой маленькая девичья спальня; тяжесть небес пролилась на рассвете сильным дождем.
Розовые молнии пополам делили черное небо, а к утру оказалось, что ливнем размыло укрепленные берега Тибра и снесло в реку несколько построек с холмов. Народ римский тревожно шептал – навлекла преступная дева гнев богов на Город.
Утром прибыли тяжелые, занавешенные темным похоронные дроги. Укутанная в плащ, с закрытым лицом вышла жрица к воротом, молча села в погребальную лектику. Последний раз несли ее по римским улицам, в тишине – каждый, кто встречал носилки падшей девы, горько кривил рот, в бессильной ярости сжимал кулаки, тайком всхлипывали женщины. С потемневшими от горя лицами следовали за носилками родственники и жрецы, прямиком через Коллинские ворота, обойдя Квиринал с севера. Там скорбная процессия остановилась.
- Выйди, Эмилия, - Верховный жрец сделал знак рабам, те опустили носилки на землю. Весталка повиновалась, поднялась навстречу повелительному жесту понтифика.
- За преступление свое ты будешь заживо замурована в землю, и судьба твоя решится так, как будет угодно богам.
В свежевырытую яму опустили лестницу, жрица сошла по ней молча, глядя перед собой сухими глазами, бросив последний, прощальный взгляд на родню и куда-то вдаль, за городскую стену, где томился в заключении Мариус.
В маленьком земляном склепе горел масляный светильник, стояла плошка с молоком и лежал кусок хлеба; она отвернулась, загасила лампу.

***
Любопытствующие, юродивые, дождавшись ухода траурной процессии, собрались у места казни, прикладывали ухо к земле, ожидая услышать плач и стенания.
Самые стойкие ожидали на Злодейском поле несколько суток, вспоминая жалкие крики погребенных заживо преступников, словно хищники кровью, желали напиться болью угасания и чужим страхом.
Земля молчала.

Эпизод завершен.

Отредактировано Эмилия (2014-12-10 08:49:16)

0